Щупак с адъютантом, под усиленной охраной, прибыл на совещание часов в одиннадцать. Нарочно заставил ждать себя целый час, чтобы прониклись должным к нему уважением. И, кажется, добился своего. Во всяком случае, когда он вошел в кабинет в сопровождении адъютанта и Диденко, все присутствующие, хоть и без особенной предупредительности, поднялись с мест. Сдержанно поклонившись, он только звякнул шпорами.

Кириенко представил ему всех собравшихся. Потом открыл совещание. Прежде всего пояснил Щупаку, для чего это совещание созвано. Попросил, чтобы тот, поскольку ходят всякие слухи, проинформировал их о ночных событиях в городе. Щупак не нашел нужным лично говорить обо всем этом, кивнул адъютанту. И тот стал рассказывать о нападении на казарму.

— Ясно, что это их работа! — сказал Мандрыка. — Кому же больше?

Тогда заговорил Щупак:

— Да. И один из организаторов уже поплатился за это. А с двумя я только что имел разговор. Не скажу, чтоб очень приятный. — Он возмущенно передернул плечами. — Уж больно распустили вы их здесь у себя, в Славгороде.

— Ну, а чем же кончился налет на казарму? — спросил Кириенко, несколько задетый высокомерным тоном атамана.

— Для некоторых закончился печально, — сказал Щупак довольно безразличным тоном и, помолчав, добавил: — Три казака убиты, что-то около десяти ранено. Кроме того, обоих часовых и командира конной сотни я предаю военному суду.

— Значит, разговоры про оружие…

— Да. Оружие из склада похищено.

— Вот это да! — заерзал на стуле Мандрыка. — А я думал, что они бахвалятся.

— Чем?

— На митингах и на машиностроительном заводе, и в запасном полку большевистские ораторы козыряли тем, что в эту ночь их Красная гвардия увеличилась на триста штыков.

— Ну, это еще видно будет! — сказал Щупак высокомерно. И добавил со злой иронией: — Еще и посчитать как следует не успели, а уже бахвалятся. Ведь не триста винтовок, а четыреста.

Настроение у всех совсем упало. Первым нарушил молчание Мандрыка.

— Господа! Так что ж нам делать? Ведь это вносит существенную поправку в ситуацию. Четыреста винтовок — это не пустяк. Как господин Щупак думает действовать в случае, если большевикам все-таки удастся вывести рабочих на улицу?

— Только что я подписал новый приказ: город объявлен на осадном положении. Никаких сборищ! Никаких демонстраций!

— Но если они все же выйдут?

— Конная сотня разгонит этот сброд. Одними нагайками.

— Но вы, господин Щупак, должно быть, не знаете, что наш город промышленный. У нас ведь до двух десятков предприятий. Свыше пяти тысяч рабочих.

Этого Щупак действительно не знал. И приведенные цифры несколько охладили его пыл.

— Кроме того, — сказал Гудзий, — неизвестно, что они затевают. Ведь у них есть и вооруженные силы: так называемые красногвардейские отряды. Небольшие, но если добавить к ним еще эти четыреста винтовок, то это уже сила!

Тогда вскочил меньшевик Кузин:

— Плохо, когда делят шкуру неубитого медведя. Но еще хуже, когда кому-нибудь с перепугу мерещится за каждым кустом страшный медведь. Я глубоко уверен, что большевикам не удастся подбить рабочих на демонстрацию.

В этот момент загудели гудки.

Несколько минут все сидели ошеломленные. Но молчание в конце концов стало нестерпимым. Кириенко поднялся за столом и, напрягая голос, чтобы его все услышали, подвел итоги совещанию:

— Господа! Принимая во внимание известное равновесие — пусть временное (это бесспорно!), пусть шаткое, но все же равновесие сил, мы должны сказать себе, что для нас сейчас главное — спокойствие и еще раз спокойствие! Пусть демонстрируют, пусть маршируют. Свежий воздух пойдет им на пользу — остудит немного головы. Но на всякий случай будем просить атамана Щупака взять на себя охрану ключевых объектов города: телеграфа, банка, вокзала… Не так ли, господа?

Большинство согласилось с ним. А Щупак пожал плечами:

— Хорошо. В конце концов, вам виднее. Я еще не успел сориентироваться тут, в Славгороде.

Сразу же после совещания атаман Щупак поехал к себе в эшелон, чтобы успеть отдать распоряжения. Но была и иная причина: жутко было ему сейчас в городе. Гудки уже замолкли. Над городом повисла напряженная тишина. Кое-где на перекрестках стояли гайдамацкие патрули. Щупак со своей охраной выехал на Сенную площадь. Влево тянулась Полтавская улица, прямая, на километр видно, чуть ли не до самой Слободки. И бросались в глаза на темном фоне колонны демонстрантов красные, как молнии среди туч, флаги.

Завернув по Троицкой улице, Щупак дал шпоры коню. Уже оставалось до вокзала каких-нибудь два-три квартала, как вдруг из-за угла вышла колонна, — по-видимому, рабочие депо. Впереди шел знаменосец. По обе стороны его почетный караул у знамени — двое молодых рабочих с винтовками на плечах с примкнутыми штыками. Шествие загородило собой всю улицу.

«Неужели не разомкнутся, чтобы пропустить?» — ярость душила Щупака. Вместо того чтобы свернуть в сторону, дал шпоры коню. Но в нескольких шагах от колонны конь остановился вдруг как вкопанный, так что один из конвойных даже налетел на него.