— Ну, а то как же?

— Или, может быть, как-то иначе?

— Чего ж это ради иначе?

— Ведь ты ее и в глаза не видел! Ведь родилась, когда тебя на войну взяли. А откуда любовь берется у отца к своему ребенку? Потому что растет на глазах. День от дня его видишь, ласкается к тебе, и ты его ласкаешь. Уму-разуму учишь. Это я очень хорошо знаю. Свое детство вспоминаю. Отца своего покойного. Как я любил его! И он меня очень любил. И это мне понятно. А вот если не видел ребенка своего никогда? Тогда уж ничего этого нет. Одна только плоть и кровь. Так ведь это и у животных такое. Скажешь, не правда?

«Вот оно что», — подумал Кузнецов и молчал, силясь понять ход мысли Артема, разобраться, чем рассказ про Василинку связан с одолевшей его, как он выразился, тоской.

— Ну что ж… и на том спасибо, — полушутливо сказал Кузнецов. — Спасибо, что хоть не скотиной назвал, а только к животному приравнял. Но стоило ли для этого среди ночи будить?

Артем порывисто повернулся к нему, снова потревожив больную руку.

— Василь Иванович, ты меня не так понял. Ты уж прости меня за мой дубовый язык. Совсем не о тебе я. Я так, вообще говорю.

— А хоть и вообще, все равно дурень ты, Артем! Да разве ж любовь у отца-матери к своему ребенку от привычки, от ласки к нему? Как раз наоборот. Это приходит уже потом — и ласка, и привычка. А начинается любовь не с этого.

— А с чего?

— Вот ты, Артем, думая сейчас о своем, о вашем, — поправился он, — будущем ребенке, все говоришь «мой», «мой». Алхимик ты, вот кто! Знаешь, что это такое?

— Ну, а чего ж! Это которые свинец в золото думали превратить с помощью химии. Да «эликсир жизни» какой-то добыть старались.

— Не только это. Были среди них и такие «мудрецы», что даже человека в стеклянной колбе с помощью химии хотели сделать. Уже было и окрестили его. Наименовали как-то чудно, по-латински — «гомункулюс» или как-то вроде этого. Вот таким точно и ты сейчас кажешься мне — алхимиком! «Мой», — говоришь. А ведь это неверно. Разве он только твой? Это ребенок твой и твоей любимой. Это, так сказать, именно ваша любовь, ваши радости, мечты, которые вы воплотили в этом маленьком, живом тельце. Потому-то оно так и дорого вам. А видел ты его или не видел еще — право, не столь уж важно. Но это один корень. А второй корень, питающий отцовскую любовь, — чувство величайшей ответственности за ребенка. И перед ним самим, и перед обществом, в котором тому придется жить. Вот оно что. Понятно это тебе?

— Конечно. Но опять же я тебя спрошу. Это теперь так. Временно, так сказать.

— То есть как это «временно»?

— Да так. Ведь не всегда была семья. Вот, скажем, было такое в истории — дородовой период, первобытное общество. Но это в прошлом. Это для нас не пример. А вот интересно — как оно при коммунизме будет? — допытывался Артем.

— На это я тебе, Артем, отвечу так: не гадалка я. Ни на картах, ни на кофейной гуще ворожить не умею. И не стану. Да и не нужно оно нам. С нас вполне достаточно и того, что мы знаем о коммунизме с уверенностью. Что такое коммунизм? Ты только вдумайся, Артюша! Впервые на нашей планете жизнь, воистину достойная человека. Расцвет жизни. Общественных классов уже нет. Границ в теперешнем понимании, с погранзаставами, между государствами нет. Весь мир — братские республики. Очень высоко развита промышленность, изобилие благ земных. Конечно, и тогда не будет молочных рек, текущих сами по себе. Изобилие — это продукт людского труда. Но труд при коммунизме будет свободный, не изнурительный, радостный. Очень высокая культура. Люди при коммунизме — не знаю, дети наши, вернее, уже внуки или правнуки — будут значительно умнее и лучше нас. А если так, не думаю, Артем, что уж очень необходимо нам с тобой сейчас головы над этим ломать, рецепты придумывать, как им жить, как любить, как детей растить. Сами додумаются. А у нас с тобой и сегодняшних, неотложных дел хватает.

— Это верно, — вздохнул Артем. — Тут хотя бы самому разобраться. Но разве не полезно в коммунизм хоть мысленно заглянуть? Чтобы со своих внуков-правнуков (сам же говоришь: и умное, и лучше нас будут!) пример взять. Чтобы своим поведением оправдать высокое звание большевика-коммуниста.

— Все это так. Но заглядывать даже и в коммунизм нужно, Артем, с умом. Чтобы вреда вместо пользы не получилось. Диалектика — слыхал такое слово? Это значит, что явления, факты общественной жизни рассматривать нужно не оторванно, а в их исторической обусловленности. Ты Энгельса читал? Есть у него книга такая, о семье, о браке. Непременно прочитай. Да поразмысли хорошенько. Вот и разберешься тогда в этом вопросе. И алхимией не будешь по ночам заниматься. Добрым людям спать не давать.

— Василь Иванович, ведь последняя наша ночь перед расставанием. Не грех и не поспать. А ты и впрямь, кажется, сердишься?

— Да ты что, шуток не понимаешь? — ответил Кузнецов.

Минуту оба молчали. Потом Кузнецов первый заговорил. И голос его был уже иной, чувствовалась за его словами улыбка:

— Ты вот сказал, Артем, тоска одолела. Ну что ж, пора, пожалуй. Двадцать пятый пошел, говоришь? О, давно пора! А ведь хорошая это, до чего ж хорошая тоска! По себе знаю.

— Ты о чем?

— Да все о том же. Ты никак думаешь, что я слепой, не вижу? И вот поверь мне, — а я ведь все-таки на свете на целый десяток лет дольше твоего прожил, получше твоего в людях разбираюсь — поверь мне: лучшей жены для себя, хоть всю вселенную исходи, не сыщешь. До чего же хорошая девушка! А любит тебя как! За эту неделю, что тебя не было, даже с лица спала, бедняжка.

— Оставим это, — перебил его Артем. Но не спросил, кого Кузнецов имел в виду. Догадался, что речь идет о Мирославе. — Хватит с меня и того, что уже однажды хлебнул счастья… Не знаю, когда его и выдыхаю!