— Так, стало быть, его уже из города Рязани тоже выдворили? — спросила Катря.

— Влас говорит — своей охотой. А чего было сидеть там! На одно женино жалованье начальницы гимназии, видать, туговато прожить. Вот и вспомнил, что где-то на Полтавщине еще одно имение есть. И прикатил. Надумал хлеборобом стать!

— Ну что ж, земли хватит на всех, кто захотел бы руки приложить, — сказал Артем. — Но только свои руки, без батраков. А может, он думает, как раньше хозяйство вести?

— Да нет, о том, как «раньше», даже и он… не знаю, может, где-то там в душе, а чтобы на словах — ни-ни. Уже смирился, как видно. И даже нельзя сказать, чтобы горевал очень. «Ну что ж, говорит, попробую еще на двухстах десятинах хозяйство вести. Что получится!»

— На двухстах? Только и всего? — едва ли не впервые за все утро засмеялся Артем. — Чудак-человек! И есть же еще люди на свете!.. А интересно — почему это он именно на этой цифре остановился?

— Так ведь нет больше земли на весну, чтобы под сахарную свеклу годилась.

— Вот оно что! — понял наконец Артем всю «немудреную механику» плана Погорелова. Вспомнил, как неделю тому назад в Харькове в какой-то газетке читал «разъяснение» к проекту земельного закона Центральной рады, по которому не подлежала распределению, а оставалась у землевладельцев вся земля под посевами сахарной свеклы. Оказывается, ларчик просто открывается. — И он что же, верит в эти свои двести десятин?

— На то похоже. Приказал управляющий завтра отправить посланцев во все концы за семенами. Пусть не все двести под свеклу пойдут. Нужно ведь и под хлеб для батраков, и под корма для скотины. Но и на сотню десятин семян немало нужно.

— Да что он будет делать? Ну, пусть даже и посеет, — рассуждала Катря. — До войны больше не сеял, как десятин двадцать, и то полсела баб не разгибали спину все лето… А теперь, если, даст бог, землю поделят, то каждый будет занят на своем хозяйстве.

— А генеральша гимназисток своих привезет, вот и управятся! — сказала Орися.

Омелько на ее шутку ответил серьезно:

— Э, дивчина, обойдется и без гимназисток. Даже если и поделим — дай бог! — и тогда… Ну, достанется каждому земельки той клочок. Так что же, думаете — так сразу все хозяевами и станут? Каждый сам себе пан. Как раз! Это только в сказке все быстро делается. А в жизни, да еще в крестьянской… Ведь куда ни кинь, всюду клин: ни скотины тебе, ни телеги, ни одежонки, ни обувки. За войну начисто обносились. И на все деньги нужны. А где их взять, если не на горьких заработках? Полсела девчат да баб и тогда на чужую свеклу побегут. Пусть только свистнет!

— Нет, Омелько, такого уж тогда не будет, — сказал Артем. — Запрещено будет пользоваться наемным трудом. Своими руками работай каждый!

Омелько искоса глянул на Артема, несколько раз молча затянулся цигаркой и наконец сказал:

— И ты, Артем, чисто как наш Антон Теличка.

— Дома он уже?

— Да недели две как вернулся.

— На конюшне работает?

— Нет, на работу не спешит. Да и по нем ли теперь работа на конюшне? Ежели он и в членах полкового комитета побывал, и делегатом на войсковой съезд в Киев его выбирали. Отлеживается пока на печи у матери. Добро она на птичьем дворе старшей птичницей работает. Каждый день и принесет в подоле на яичницу. А бывает, что и шею курице тайком свернет. За эти две недели морда у него — чуть не лопнет! А вечером придет в людскую, когда после работы сойдутся все, и начинает агитировать вовсю. И Тоже партейный никак.

— А какой партии?

— Из той самой партии, что и Павло, сын учителя нашего.

— Эсер. Два сапога — пара!

— Гордится. Дескать, Павло сколько лет учился, гимназию кончил, в университете третий год, а я, мол, сельскую школу, да и все. А на равной ноге с ним, в одной партии. А ты ж, Артем, не в этой? Ты в рабочей? Или, как говорят теперь, в большевиках?

— В большевиках.

— А почему ж это и он ну чисто так, как ты, рассказывает: что и наемных рабочих не будет, и имения все под плуг? Чтобы камня на камне! И чтобы от такого сословия, как батраки, и воспоминания не осталось!

— Ну, так это же хорошо, — сказала Катря. — Не надоело тебе еще батрачить?

— Хорошо, да не очень. Или, вернее сказать, хорошо, да не для всех!

— Ну, это уж… — возмутилась Орися. — Это уж ты, Омелько, такое мелешь! — Сказала и покраснела. — Извини, но, ей-право, уши вянут от твоих слов! Так что же ты, против революции?!

— Ясно! Разве по мне не видно? По моей бекеше! Монархист я. За старый режим! — И после небольшой паузы совсем уже другим тоном, серьезно. — Зелена ты еще, девонька. Возле маминого подола, конечно, и затишок, и весь свет кажется, словно в мае, светлый да солнечный. А ежели без мамы? Как бы ты тогда запела? Не так ли, как у нас вчера одна? Пришлось беднягу водой отливать.

Артем молча курил, и неотвязные мысли одолевали его, мешали вникать в разговор. Очнулся только при последних словах Омелька — «водой отливать».

— А что случилось? — поднял он голову.

— Кого это? — спросила Катря.

— Горпину. Которая на свинарнике. Сцепилась вчера с Антоном…

— Горпина? — недоверчиво посмотрела Катря на Омелька. — Такая тихая дивчина! От нее и слово редко услышишь.

— Неразговорчива, это правда, — согласился Омелько. — Но ведь бывает, что и камень… Десять лет мимо проходишь — и вдруг глядь, а он треснул.