— Ну, а что ж ты надумал, сынок?

— Заберу — и все! Вот поедем с Данилом на ярмарку в Хорол, и привезу. И не в гости, как вы говорите, а заберу совсем.

— Э, сынок, не годится так. Как это — самоуправно забрать ребенка от родной матери?

— А я ему кто? Чужой дядя? Родной отец!

— Родной-то родной… а все-таки прежде тебе нужно и с нею повидаться, поговорить.

— Да уж поговорим. Без этого, должно быть, не обойдется.

— И не так, как сейчас говоришь, а спокойно, рассудительно. Про свои обиды нужно забыть. О ребенке нужно думать. Он не виноват, что у вас с нею так получилось. Да и кто знает… В жизни бывает так, что трудно и докопаться, кто виноват, а кто обижен. Может, и ты, сынок, не святой?

— А почему «может»? Наверняка не святой. И слава богу. Но не такой уж я и грешник окаянный, как может показаться со стороны. Хотите — верьте, хотите — нет, за все время, что знались с нею, ничем не обидел ее, ни в большом, ни в малом.

— Иду и все припомнить стараюсь, — после долгого молчания снова заговорила мать. — И вот как живую вижу: сидит с нами возле порога за столиком — вечеряем. Такая из себя славная молодка! И разумная, видать, и совестливая. И вот никак у меня в голове не укладывается…

— Не укладывалось раньше и в моей голове. А потом уложилось. Ничего странного. Дивчина рассудила правильно: зачем ей на ячневом мужичьем хлебе день за днем спину гнуть! Куда лучше за дьяка выйти! На даровые калачи. Ну, хватит. Чего это я разговор затеял?!

— Да это я начала. Прости, сынок. Правда, я про Мирославу Наумовну спросила тебя.

Артем промолчал, ясно давая понять, что не хочет поддерживать этот разговор. И мать, хотя и была немного обижена, не стала больше спрашивать.

Всю дорогу Артем думал о Христе.

«Зачем же она приходила?» — в который уже раз спрашивал себя и не находил ответа. Объяснить все случайностью он теперь уже не мог. Тем более что из монастыря на Хорол не обязательно идти через Ветровую Балку, можно и на Веселый Подол, и дорога та куда проще. Стало быть, нарочно круг дала. А в ее положении (почти на последнем месяце беременности) и три-четыре лишние версты не пустяк. Сделать это из одного любопытства?.. Значит, была какая-то важная причина. А какая? Он напрягал память и старался слово в слово восстановить весь рассказ матери о Христе. Может быть, все же раскроется в чем-нибудь, хоть намеком, причина ее прихода. Нужно только ничего не пропустить, припомнить все — от самого начала до самого конца. И вот уже возникает в его воображении родной дом в тихий весенний вечер. Встреча у ворот. Сколько раз мечтал он о такой минуте!

«О такой, да не совсем!» И все-таки, помня и в эту минуту о Христе все то, что на протяжении последних лет вызывало в нем гнев и презрение к ней, сейчас он не дал воли этим своим чувствам. Ни разу не назвал ее мысленно «дьячихой»: ведь даже при таких условиях встреча Христи с его матерью была полна для него какого-то особого драматизма, и это было бы кощунством с его стороны! Да не каменная же она, в самом деле, чтобы в ту минуту по крайней мере не дрогнуло ее сердце от воспоминаний. Сколько раз вместе с ним — правда, только в мечтах — побывала она в этом доме! А вот теперь уже в действительности. Артем и дыхание затаил, мысленно следя за их встречей… Но ничего значительного так и не нашел.

— Да, вот еще вспомнила, — после долгого молчания сказала мать. — Монисто она забыла у нас тогда.

— Монисто?

И на вопрос Артема мать стала рассказывать:

— Послала я Орисю вдогонку. Уже за селом догнала богомолок, они тоже ночевали в нашем селе. Но Христи среди них не было. Орися стала расспрашивать, они и рассказали, что даже не видели ее сегодня. Да и вчера, говорят, только здесь, неподалеку, в хуторах, повстречались с ней. Сказала, что со станции идет. А куда — толком и не разобрали. Путала что-то. Так вот я и думаю…

— А монисто? — перебил Артем.

— Не захотели взять.

— Я не об этом. Какое оно?

— Ну, какое же! Монисто как монисто. Хорошее, настоящие кораллы. Три низки. Спрятала в сундук. Все думала: может, еще будет когда в наших краях, зайдет.

— Э, нет, — тяжело выдохнул Артем, — не для того она его оставила. Вы думаете — забыла?

Только теперь догадалась мать:

— Так, может быть, это…

— Ну да! Да еще не просто подарок, а можно сказать, свадебный!

Сказал это и сделал вид, что сбивает налипший на каблук снег. Так и отстал от матери на несколько шагов, чтобы продумать все в одиночестве.

И странным казалось ему: четыре года уже все знал, будто ничего нового история эта с монистом и не прибавила, — так почему же так потрясла его она сейчас? И так взволновала! Долго не мог докопаться до причины, а потом понял: ведь это же единственная — за все годы! — весть, которую Христя сама подала ему о себе. И как раз монистом, памятным, незабываемым монистом. Да, незабываемым! Разве может человек забыть самый счастливый день своей жизни?!

Было это на праздник преображения. Как раз той ночью, накануне праздника, поженились они. Правда, без попа, без свадьбы. Ясный месяц в небе повенчал их тогда. Впервые той ночью не вернулись они в табор. В степи, в душистой овсяной копне ночевали. И конечно, как и положено молодым, заспались. Проснулись, а солнце уже высоко. «Ой, горенько! — всполошилась Христя. — Да как же я теперь в табор приду?!» — «А вот так и придем: за руки взявшись!» На ее счастье, в таборе, когда пришли, были только кухарка да старик сторож. Все остальные — кто куда: кто постарше — из церкви еще не вернулись (верст за семь в хуторе была), а молодежь после завтрака ушла на главную усадьбу. Это было единственным развлечением для батраков в праздник — сходить в усадьбу. Там можно было в пруду выкупаться, встретиться с земляками, которые работали на других токах, да и в лавку зайти, купить что нужно. А вчера как раз приказчик на ток приезжал, расплатился за минувшие две недели молотьбы. Вот и были с деньгами. Собирались и Артем с Христей еще с вечера туда же. Позавтракали и пошли. Вот тогда в лавке на усадьбе он и купил в подарок это монисто. Уж очень понравилось оно Христе. Как только подошла с подругами к прилавку, одна — аршин ситца на косынку или на передник, другая — ленту в косу, а Христя сразу: «А покажите мне вот то монисто». Продавец небрежно ответил: «Не по твоим заработкам, дивчина, это монисто». — «Неужто такое дорогое?» — «Не знаю, может, для тебя пять рублей и не деньги!» — «Ой-о!» — ужаснулась Христя. И даже покраснела, словно от стыда за свою непростительную неумеренность в желаниях. Когда девчата, купив что нужно, вышли из лавки, Артем, расплачиваясь за табак, выложил на прилавок еще пять серебряных рублей. «А ты все-таки монисто это дай сюда». Уже в поле, по дороге в табор, когда отстали от товарищей, вынул из кармана монисто. Девушка вспыхнула от радости. Но не могла не пожурить: «Да ты в своем ли уме, Артем, такие деньги!» — «А что же я, в самом деле, нищий? Неужто не могу хотя бы такой подарок своей любимой женушке сделать?! Надевай. И без всяких разговоров. Это мой свадебный подарок тебе!» — «Спасибо, милый». И сразу же надела. Но самой трудно было связать концы позади, попросила его: «Только крепко свяжи. Чтоб, не дай бог, не потеряла!» — «О, постараюсь. Даже если б и захотела снять, то не развяжешь. Разве что разорвешь. На веки вечные!» При этих словах Христя вдруг вздохнула. «Что, так напугал?» — «А ты не смейся!» Потом всю дорогу была словно чем-то опечалена. Стал допытываться: «Может, раскаиваешься уже?» — «Нет, не раскаиваюсь! — И таким ясным и чистым был ее взгляд. — Но если говорить всю правду…» — «Ну да, говори!» — «Какая я была бы счастливая, самая счастливая на свете, если бы мы с тобой были уже по-настоящему мужем и женой! Чтобы уже повенчаны!» — «Да ты что, — не дал и закончить, — неужто не веришь мне?» — «Верю. Коли б не верила, разве случилось бы? Я очень тебе верю. Как самой себе. Но… вот бывает… иногда — словно тучка на солнце набежит, закроет. И весь свет тогда в глазах моих так и потемнеет вдруг…»