Шорох, сопение, шелест, тихий, закрытый ладонью смех. Мальчик лет четырёх взобрался на грудь человека-горы, в сравнении с ним маленький, как котёнок. Приник ухом и слушал, как бьётся могучее сердце, пока не заметил полуоткрытые глаза. Мальчик испугался своей вольности.

— Папа, не обращай внимания, меня здесь нет, — сказал он тихо и убедительно. — Ты же с пишь, а значит, это я тебе снюсь. Спи дальше.

Оберон закрыл глаза.

Плечевой блок доспеха сорвало, он ударился о платформу и рассыпался на странно покоробленные куски. Хаос искажал структуру вещества. Сторукие исчадия дорвались до бугрящегося мускулами плеча и вторглись в живое тело, рука Оберона дрогнула, и следующий удар прошёл мимо цели. Пронзительный вой буравился глубже и глубже:

«Планета рушится, убийцы тянутся к тебе со всех сторон; куда бы ты ни пошёл, тебя ждёт только гибель и забвение».

Человек-гора пошатнулся, но устоял и точными ударами отбил сразу несколько отродий. Бронированные плиты его доспеха резко расширились, отбрасывая сонм многоруких сразу всеми способами: и боевой импульс-волной, и ударом контр-излучений, и барьером грубых силовых щитов. Исчадия разлетелись в стороны, нескончаемо мечась и вопя. Фазовый наконечник очертил в воздухе мерцающий след, разрубая сразу десяток тел и разрушая их зыбкую структуру — они распадались в тающие клочья столь же быстро, как и рождались на свет. Оберон атаковал размашисто, сдержанно и точно, без малейшего промедления и колебания, бил без промаха, максимально эффективный в каждом движении.

Уран, конвульсивно сжимаясь обратно в человеческую фигуру, отступил к самому краю платформы. Его волосы растрепались, словно в бурю, глаза безумно сверкали, а рот исказился широко и нечеловечески, артикулируя вселенский Хаос — и из распахнутого зева вырвался парализующий волю и разум вой:

«Твой сын страдает и гибнет, ты не сможешь его спасти, ААААААА!»

Оберон глухо взревел и нанёс молниеносный удар, но не в ту сторону, где якобы изогнулся вопящий владыка, а туда, где он был на самом деле. Копьё пронзило сердце Урана, удар выдавил его из складок воздуха и преломлений света, в которых хаосит прятался, сводя слабых духом с ума.

— Хаос… отвергнет… смерть… — прохрипел владыка, упав на колени. Его сердце пыталось распасться на атомы и снова сложиться, избежать смертоносного удара, но уже не могло. Из огромного разреза по пробитой груди толчками лилась кровь, а в глазах застывало неверие.

Широкая ладонь Ривендаля легла поверх черепа и закрыла искажённое лицо, блокируя связь владыки с хаосом частиц. Сотни искажений, рвавшихся к ним со всех сторон, смолкли и растаяли, будто их не было. Наступила тишина, отравленная хрипом и хлюпаньем агонии Урана — вернее, его темпоральной проекции на Планету судьбы.

— Когда я сражался с вами на пороге гибнущего дома, у меня не было глаза сайн, — тихо сказал Оберон. — Я уже отдал его сыну. Но и без него я сумел вас одолеть. А здесь, один на один и с даром Древних… брат мой, неужели ты верил, что у тебя есть шанс?

— Нет, — прохрипел Уран. — Но я… должен был… как и ты…

Оберон опустил голову, его могучий кулак сжался, копьё плавно вышло из тела, и все увидели, как растёт и удлиняется наконечник, превращаясь в карающий клинок. Человек-гора замахнулся — и выветрился, как тает тяжёлый, пугающий сон, сначала реальный, но тут же проходящий бесследно.

Одиссей стоял опустошённый и поражённый, тяжело дыша.

Он победил и остался в игре.

Но то, что он сейчас узнал, противоречило не только официальным хроникам, тому, как сражение за Ольхайм и падение Ривендалей вошло в историю. Это противоречило тому, что думал сам Фокс. Ведь он встречался с отцом, живым и смертельно израненным в битве, в последние секунды его жизни, когда находился вне времени в глубинах Сердца истины, реликта сайн. Ведь отец проиграл ту битву, Ольхайм пал и был оставлен, а династия Ривендалей и союз наследников канули в историю. За изгнанным сыном никто не пришёл, потому что некому было прийти.

Если система архаев ошибается, почему-то дала сбой или другим образом не соответствует реальности, то это просто будоражащий морок, который лучше забыть. Но если темпоральная проекция аутентична… Если настоящий Оберон не пал в смертельном поединке с тремя врагами на ступенях рухнувшего дома — а победил… То как и почему он всё же проиграл и погиб?..

Одиссей замотал головой, сейчас было не время думать над этим, и у него практически не осталось сил. Все непрерывные часы испытаний, новых и разных, на пределе умственных способностей и в захлёстывающей быстроте, без отдыха и даже без воды, с тройным расходом нервов… Он выбился из сил.