— Когда следующий?

Агринон облизал губы и опустил глаза:

— Соответствующий по силе благоприятного прогноза — лишь через полгода.

Отец совсем помрачнел:

— А что-то ближе?

Астролог покачал головой:

— Увы, ваше величество. Далее следует так называемый астрологический провал, который иногда именуют темной полосой. Ни одного всесторонне благоприятного дня. — Он замялся: — Разумеется, я могу лишь давать вашему величеству рекомендации и не имею права ни на чем настаивать. Но вселенная неподвластна ничьей воле.

Я с удивлением заметил, что отец впрямь задумался. Значило ли это, что он рассматривал эти побасенки хоть сколько-нибудь серьезно? Или это очередная спланированная издевка? Я напряженно наблюдал, будто боялся спугнуть. Но замешательство отца слишком походило на правду. Похоже, он искренне собрался считаться с шарлатаном… Мне это было только на руку. Я прекрасно понимал, что Агринон лжет. Или, как минимум, искренне заблуждается.

Отец вдруг поднял голову, посмотрел на астролога:

— Я хочу, чтобы карты составлялись ежедневно. Вселенная не статична — в любое мгновение может что-то измениться.

Тот поклонился:

— Будет исполнено, ваше величество.

Отец повернулся ко мне:

— Подготовку к свадьбе начнут сегодня же. Я хочу, чтобы все было готово. Я уверен, что Агринон очень скоро принесет нам благоприятный прогноз.

Я поднялся:

— Сейчас я могу уехать к себе, отец?

Он сверлил меня взглядом, наконец, процедил:

— Поезжай.

Я развернулся и немедля покинул белый кабинет, чувствуя, как от предвкушения все заходило внутри.

Наконец-то!

Мне не оставляли выбора. Я кожей чувствовала замкнутое пространство. Теперь — еще острее, чем там, на корабле. Потому что понимала, что эти стены могут стать моей тюрьмой на бесконечно долгое время. И уже не слишком имело значение, какими именно они были. Роскошными или убогими. Тюрьма — всегда тюрьма. Тюрьма и ее тюремщик…

Я заметила, как изменилось лицо Разум, когда она оглашала, что ее повелитель желает прийти ко мне. Клянусь, я уловила в нем плохо скрываемое недовольство. А, может, и больше — ревность. Позволено ли Тени ревновать своего обожаемого повелителя?

Не знаю, почему меня все это занимало. Возможно, я просто не хотела думать о том, что было действительно важно. Отгораживалась, словно стеной тумана. От одного понимания, что сегодня он придет, все обрывалось внутри. Я лишалась способности ясно мыслить, терялась в пространстве. Здесь уже никто не помешает. И ничто. Меня ошпарило, и я ощутила, что густо краснею. Казалось, кожа вот-вот зашипит, покроется волдырями. Я снова и снова чувствовала касания его рук и ту ломоту, которая охватывала мое тело. Я помнила солоноватый вкус его крови, словно пригубила яд. Я такого не испытывала прежде… Мой опыт был ничтожен и нелеп, но…

Я словно знала наверняка: это — нечто другое. Совсем другое. То, о чем я не имела ни малейшего понятия. Неотвратимое и подлое. Чуяла, как дикий зверь чует опасность, разлитую в воздухе. Но что это? Все еще отрава суки Нимаины? Дело рук этого странного маленького доктора? Или неведомое воздействие, доступное асторцам? Я ничего о них не знала… Почему я ничего о них не знала?

Чтобы хоть как-то отвлечься, я решила осмотреться. Дверь занимала меня в первую очередь, но, как и на судне, я не смогла ее обнаружить, хоть и примерно запомнила, куда выходила служанка с багажным контейнером. Как ушла Разум — я вообще не уследила. Лишь отвернулась на мгновение. А когда снова повернулась — Тени уже не было. Это наводило на мысль, что дверь здесь не одна. А если их множество? Пять? Десять? Двадцать? И Тарвин Саркар может появиться в любой момент из любой из них? Меня снова бросило в жар.

Я пошла вдоль стены. Теперь я не пыталась что-то нащупать — просто смотрела, стараясь уловить какое-то едва заметное искажение, преломление света, подозрительную прозрачность. Но это была глупая и наивная попытка. По факту — я просто разглядывала резьбу на молочно-белых стенах, узорные серебряные решетки. И с каждым взглядом и с каждым шагом все сильнее ощущала собственную беспомощность.

Здесь было много решеток. Тонких, замысловатых, отливающих серебром или золотом. Порой они напоминали невесомую паутину, иней, застывший в воздухе необыкновенными узорами. Но меня не отпускало ощущение клетки. Светлой просторной… тюрьмы.

Я проходила между изящных колонн, спускалась по ступеням, переходила мостки. Подошла к огромному окну, прорезающему стену глубоким овалом монолитного стекла. Но, тут же, попятилась, а внутри невольно сжалось. Я будто висела в невозможной вышине, над самым обрывом. От одного-единственного взгляда в окно кружилась голова.

Чтобы справиться с головокружением я опустилась на пол. Села на колени и осторожно притронулась к стеклу кончиками пальцев. Словно хотела удостовериться, что эта преграда надежна. Толстая, прохладная, гладкая. Я видела свое едва различимое отражение — белые волосы, ладони и лицо, будто подвешенные в воздухе. Черная накидка не отражалась. Я смотрела в бирюзовое небо, утыканное шпилями башен, и понимала, что передо мной раскидывался фантастически огромный город. Если раньше казалось, что Эйден рос не вширь, а ввысь, карабкаясь в небо многоэтажками, то теперь, в сравнении, он походил на блеклые детские кубики, неумело составленные пирамидкой друг на друга.