Кошка, муркнув, отпрыгнула в сторону, а я, уже в легкой панике, оглянувшись, сделала шаг назад.

Черт с ним, пусть стоит возле двери.

Я, если что, сейчас убегу или к Жюли, или к Саше…

Каким образом он так быстро дошел до меня?

Как я так не заметила даже?

Кажется, моргнуть не успела, у он уже рядом.

И на меня обрушились воспоминания, флэшбэки прошлого.

Наш первый секс в поле.

Жёсткий. Практически насилие, принуждение.

Его взгляд, постоянный, ощутимый на физическом уровне, волнующий, запускающий такую дрожь по всему телу, что даже не по себе было.

Теперь не дрожь.

Теперь — волны просто, ураганище!

И это он еще не коснулся!

Эми!

Где ты потеряла стыд? Где ты потеряла достоинство?

Он пришел к тебе от Керол!

Он вообще, может, не думает об этом! Или опять легкого быстрого жесткого траха захотел…

И как то, что должно отвращать, возбуждает? Как?

Я отшатнулась, стремясь сохранить хотя бы часть себя, хоть немного, чуть-чуть…

Но Диксон протянул руку, преграждая мне отступление, качнулся, прижимаясь всем телом, распластывая меня по стенке.

И какая-то, самая похотливая, самая развратная часть меня растеклась мягкой кошкой в его руках, зазвенела мурчанием, заставляя чуть ли не тереться о нравящегося ей мужчину, чтоб пометить его, оставить на нем свой запах.

И я не смогла ее сдержать.

Он гад, он сволочь, он изменщик!

Но как он пахнет…

Диксон тоже времени не терял, наклонился и укусил меня за шею! Это вместо поцелуя, надо понимать!

— Сучка… — тихо и бешено забормотал, по-звериному прикусывая и зализывая моментально покрасневшую кожу на шее и ключице, — какого хера… Дура… Вот дура… Еле нашел же…

Ужасные, оскорбительные слова!

Но ноги дрожат, губы сохнут, руки, напрягшиеся, чтоб оттолкнуть, ослабевают, пальцы хватаются за кожаную жилетку, поднимаются к шее, загривку.

Я вцепляюсь в его волосы на затылке… Зачем-то. Наверно, хочу все же оттолкнуть.

Но через мгновение просто уже держусь, стараясь не упасть, потому что он все делает быстро, с привычной, отработанной многократными тренировками, сноровкой.

А я даже не сразу соображаю, что он делает.

Вот только, кажется, шею мне кусал, только шептал свои грубые, горячие слова…

«Он меня искал? — постепенно доходит до воспаленного мозга, — искал? Да?»

И уже руки его на голой коже, как ожог, грубый, до кости, сжимает за талию, разворачивает, и я в панике, которая прорывается через морок похоти, (, а это именно похоть, плохая, Эми, плохая девочка!) понимаю, что он ведь меня сейчас прямо в коридоре общем поимеет!

И ему будет откровенно плевать на то, что тут люди ходят. А у меня и так слава не особо приятная!

Но вырваться из его рук невозможно.

Я пытаюсь что-то сказать, возразить, поворачиваю к нему голову, даже рот открываю. Который он тут же затыкает грубым поцелуем.

И я замираю, как бабочка, пришпиленная к дереву булавкой.

От него пахнет дорогой. Пылью. Костром. Виски. Сигаретами.

Мамочка моя! Я умираю.

Я не смогу сопротивляться, мамочка! Не смогу!

Его руки… Они везде, они жаждут, они меня буквально рвут на части, я слышу, как трещит моя одежда, этот треск так отдается в ушах, что больно становится.

Хотя мне больно от всего.

От его рук, от его губ, от его грубости.

И от моего подчинения, моей бесхарактерности, моей слабости перед ним. Мне больно.

Но я ни за что этого не прекращу.

Где-то стучит дверь, раздаются разгульные голоса.

Диксон замирает. Грязно ругается.

И подталкивает меня к двери моей комнаты.

А я… Я иду.

Замок открывает он сам. Я не могу, руки дрожат, он за спиной жарко дышит, целует, сводит с ума.

До кровати мы не доходим. И если я надеялась, что изменение места действия даст мне хоть немного времени, то зря.

Меня просто прижимают к обратной стороне двери, опять животом, штаны дорывают прямо на заднице, хриплое рычание, сопровождающее это действие: «Навертела тряпок на себя, бля», совершенно не остужает, потому что я горю, везде, и особенно там, внизу, где терпеть уже невозможно.

И ему, судя по всему, тоже невозможно, потому что никаких дополнительных реверансов не случается, меня тупо и жестко ставят в нужную позицию, дергают на себя и…

— Сукаблянахер… Да!

Диксон замирает на пару секунд, то ли давая мне привыкнуть к обжигающей резкости, тесноте, от которой слезы из глаз брызжут, то ли сам приходя в чувство.