Он чему-то улыбался и крутил толстую, как шпингалет, папиросу.

Пятак, отдышавшись, прилаживал к окну оторванный ставень.

Володя Студент стоял отвернувшись, пристально разглядывая какую-то царапину на руке.

– Ну, - сказал Барабан, сжимая руки так, что на ладонях остались овальные следы от ногтей.
– Ну! Теперь выбирать! Теперь уже выбирать! Что же? Отстреливаться или сдаваться?

Барин поднял глаза и с презрением пыхнул папироской.

Пятак заложил руки в штаны и выругался.

Студент обернулся, двинулся было куда-то, но остался на месте.

– Значит, - сказал Шмерка и замолчал. Он глубоко вздохнул и вытащил из кармана револьвер.

– Пятак, ты будешь стоять справа, там, где лежит этот мальчишка! Барин и я - в столовой.

– Студент, ты, - Барабан схватил его за руку и дернул к себе.
– Да ободрись, малява!
– Ты стреляй из кухни.

– Ну!
– повторил он, - что она не приходит, эта стерва?

– Ну!

Пятак отодвинул ставню и заглянул в окно.

– Идут.

Еще через две минуты в дверь застучали.

– Отворите! Милиция!

Пятак длинно и мастерски выругался.

Барабан подошел к самой двери и крикнул:

– Уходите вон, хамы!

Пинета все покачивался на стуле из стороны в сторону.

Он качался с закрытыми глазами, как мусульмане, когда они творят свой намаз.

Он был сильно избит, руки и ноги горели, как будто их со всех сторон облепили горчичниками, в голове звенело.

Кто-то закричал позади него:

– А, фай, здравствуй! Ну что, отдышался?

Пятак подбежал к окну, глянул и отскочил назад в ту же минуту.

– Вот тебе, баунька, и Юрьев день, - проворчал он, - чуть ли не целую бригаду притащили, бездельники!

– Это вы о чем... говорите?
– пробормотал Пинета.

Он говорил как будто про себя, но Пятак услышал и обернулся.

– Что брат!! Амба! Амба, братишка! Пой отходную! Гореть!

И в подтверждение того, что дело - амба, что придется гореть, пуля с треском ударила в оконную раму.

– Шалишь, лярва, - яростно ворчал Пятак, тоже как будто про себя, - не дадимся, елды! Не возьмешь!

Он схватил с кровати подушку и заткнул ею еще раньше выбитое пулей окно.

Бережно вытащив из кармана обойму от браунинга, он принялся вщелкивать в нее патроны.

Набив обойму, Пятак стал на колени перед окном и приподнял снизу подушку.

Подоконник служил ему опорой, он просунул браунинг между подушкой и рамой и начал ту работу, которую каждый налетчик считает нужным выполнить перед смертью.

Пинета творил свой намаз и думал: "Бригада... Наверное, угрозыск".

Он написал на стуле - угрозыск - и прочел назад - ксызоргу.

– А налетчиков? Один, два, три, много четыре. Плохо!

Пятак отстреливался; глаза у него заблестели, волосы свалились на лоб; он стрелял из браунинга; запасный ноган торчал у него из кармана штанов.

"Плохо, - думал Пинета, - убьют! Вот сволочи! Бригада! Все на одного, один на всех!"

Он кое-как встал, подошел к Пятаку сзади и положил руку на плечо:

– Послушай, - сказал Пинета довольно тихим голосом, - дай-ка мне второй револьвер! Чорта ли они на нас целой бригадой нападают!

Пятак обернулся к нему и рассмеялся, несмотря на то, что пули били вокруг него в стену одна за другой.

– Фай, честное слово, - вдруг весело закричал он, - я говорил, что фартовый парнишка!

Пуля со звоном ударила в раму, и новое, верхнее стекло посыпалось в комнату.

Пятак отбежал, вытащил из кармана ноган и протянул его Пинете.

– Помогай, братишка! Да что уж, все равно! Х... на кон, братишка, тут и он - Антон! Гореть!

Пинета заглянул во двор; теперь уже не один, а человек двенадцать в фуражках с красным околышем залегли за камнями, в пустыре, недалеко от остатков кафельной печи, которая как будто молилась день и ночь, подняв к небу обломки труб, похожие на руки.

Только винтовки и фуражки кое-где торчали из-за камней.

Высокий человек в овальной шофферской шапке бегал между ними, распоряжаясь должно быть осадой хазы.

Пинета долго целил в этого человека из своего ногана, но ноган отказывался повиноваться.