Куно обещал, что к полудню небо прояснится, но даже если бы этого и не произошло, праздник бы все равно состоялся. С самого утра над городом дымкой висел аромат травяных чаев и пряного вина, напитки раздавали прямо на улице вместе с традиционными южными сладостями. Правда, сахар пришлось заменять медом, а неприжившиеся фрукты — кисловатыми и терпкими ягодами, но получилось все равно по-особенному вкусно. С самого рассвета на улицу высыпали музыканты, женщины надели свои лучшие наряды, причесали детишек и стали прогуливаться, обмениваясь последними новостями.

«Как дома», — думала наблюдавшая за ними из окна Доминика.

Тоннель достроили, вход украсили лентами и фресками с изображениями магов и людей, работающих плечом к плечу. Вот только с момента, когда несговорчивая порода была побеждена, жители Бернберга в округе перестали появляться. Только Ладвиг прогуливался под каменными сводами, иногда беря с собой Доминику, если у той выдавался свободный день. Дел было невпроворот, и принцесса была безгранично благодарна Вассе, которая в результате взвалила на себя все обязанности по подготовке праздника. Как и в прошлый раз, ее руководство пришлось всем по душе. Маги видели в юной правдовидице «свою», а девушка наслаждалась их добрым отношением. По вечерам она подолгу сидела в гостиной вместе с Доминикой. Иногда они разговаривали, но чаще проводили время в тишине, обернутой в шелест страниц. Доминика разбирала документы и летописи, Васса читала труды, взятые из библиотеки Ладвига.

Как-то вечером Доминика даже предложила ей стать ее правой рукой, помогать с письмами и счетами. Васса жадно закивала. По ночам она шепотом переговаривалась с зеркалом, а днем, в свободную минуту, находила Куно, чтобы узнать, как проходит подготовка к установке защиты. Они даже начали разговаривать более-менее дружелюбно, и с каждым днем Вассе стоило все больших усилий держать расстояние между ними. Она видела, как уставший чародей хочет к ней прикоснуться, чувствовала, как собственные руки чешутся, требуя объятий. И все же она, как могла, заключала себя в саркофаг из ледяного самообладания, напоминая, что время еще не пришло. Она еще не получила все, что хотела.

И вот, все дни скомкались в бесконечную череду приготовлений и лопнули, превратились в пушистый снегопад, сыпавшийся из-под низкого купола неба. Доминика смотрела на людей, теребила рукав подаренного Вассой платья, уговаривала себя успокоиться. Она сделала все, что могла, чтобы этот день прошел славно. Но все тело ныло от напряжения, требуя, чтобы она бежала, двигалась, делала что-то еще. Доминика уговаривала себя дышать, чувствуя, как под горлом копится болезненный тянущий комок. Медальон на груди мерцал, выдавая ее бешеный пульс. Рядом, в кабинете, сидел Куно. Растирал руки, разминал пальцы, то и дело подходил к книгам, пробегался ногтями по корешкам, а затем падал обратно в кресло.

— Ты можешь не мельтешить? — попросила Доминика. Чародей фыркнул.

— А ты — не стой над душой.

Слуги уже ушли в город, чтобы принять участие в гулянье. Даже Эдвин с утра пораньше собрался и, обернувшись зверем, направился в обход вместе с людьми Кайриса. Ему нравились эти чародеи. Закаленные огнем, каждый как хороший меч, смертоносный, но хрупкий. Он тренировал их, учил бороться с такими, как он. Ладвиг был не очень доволен, но Эдвин словно знал, что их ждет.

Мрачное предчувствие терзало и Доминику. Без молчаливого присутствия Эдвина особняк казался совсем пустым. Раздулся до размеров замка. Она скакала с одной мысли на другую, как бельчонок по веткам: празднество, чародеи, другие князья, Васса и Куно, притаившийся где-то в тенях Ланс, Ладвиг, при каждой возможности сжимающий ее руку, словно возвращая в реальность. Она словно выдумала это все и поверила в каждого из них так сильно, что они зажили собственной жизнью.

— Они скоро будут там, — сказал чародей и стряхнул невидимые пылинки с кафтана. Во имя праздника он отказался от полюбившихся ему многослойных накидок и снова вырядился городским щеголем. Вот только в светлых глазах теперь плескалась скука. Он словно сгорел, напитавшись всем огнем мира.

Доминика кивнула и поправила смявшийся подол. Затем протянула Куно руку и завела его за свою спину, как всякий раз перед праздником, когда в суете приготовлений им удавалось остаться наедине. Чародей улыбнулся немного смущенно, согретый воспоминаниями, и запустил руки в ее волосы, принялся перебирать густые тяжелые пряди, ткать их в косы, укладывая на голове причудливой короной. В каштановых переливах блеснули серебряные заколки, словно ледяные иглы. Казалось, секунда — и они расплавятся от тепла кожи. Куно провел еще раз ладонями над ее головой, приглаживая непослушные пушки и улыбнулся, довольный своей работой.

— Я буду скучать, — вдруг сказал он. Доминика понимающе кивнула и сжала его руку, позволяя чародею перенести их к тоннелю.

Время близилось к полудню, и небо действительно давало надежду увидеть в этот день затмение. Пелена облаков истончилась, стала напоминать трепещущую на ветру кисею. Солнце светило через нее белым пятном, и после сумрака прошедших дней даже немного слепило. Расписанный туннель разверзся пастью, из которой то и дело долетал утробный рокот и клацанье, в которые превращались раздававшиеся под сводами разговоры и шаги. Доминика снова сцепила руки перед собой, свела лопатки до ноющей боли. В животе затянулся болезненный узел, и она сжала губы до посинения, чувствуя, как за ней начинают скапливаться чародеи, готовые к встрече гостей.

Она оборачивалась к каждому, ловила их взгляды, улыбалась, здоровалась. Кто-то все еще считал ее поведение блажью и искал подвох, кто-то радушно махал в ответ. Она знала их всех: семейство ткачей, уже успевшие неплохо наладить быт, женщины и мужчины, работающие на плантациях, несколько целителей, три сестры-повитухи, с десяток солдат, а еще дети. Столько детей. Громкие, звенящие пятна, комки ног, пальцев, щек, припорошенные снегом и исходящие визгом. Даже они вызывали у Доминики улыбку, заставляли тревогу отступить.