Вам идёт, сказала девушка с профессиональной невозмутимостью.

Вы правда так думаете?

Наше мастерство уникально. Мы одни такие.

Вас двое таких. Вы и «Гермес».

Она даже не улыбнулась.

Восемь тысяч юаней – это слишком. Я заплачу вам пять.

Девушка наконец-то ожила. Пять? Нет, на пять я никак не соглашусь.

Я поставила сумку на место. Я чувствовала себя непобедимой. Ладно, ответила я, меня всё равно ждёт водитель.

Шесть с половиной, сказала девушка. Шесть.

Замётано.

Каждая клеточка моего тела торжествующе гудела. Я с телефона перевела девушке деньги, она бережно, как новорожденного, запеленала мою сумочку и отправила меня в путь.

К тому времени, как я вернулась в квартиру тёти и дяди, наступил полдень. Шторы были задёрнуты от палящего солнца. На диване сидели мои контуженные родственники, а сын, тихо сопя, свернулся у их ног, как щеночек. Он устал вопить, прошептали они, и теперь им страшно пошевелиться.

В тот вечер я пригласила дядю и тётю на ужин, чтобы отблагодарить за всё, что они для меня сделали. Я выбрала модный ресторан морепродуктов в Центре, которым восторгались авторы всех блогов о еде, и заказала самые дорогие блюда в меню – диких моллюсков, морские ушки, цветочных крабов – не сомневаясь, что на этот раз смогу оплатить счёт. Когда тётя спросила, какой заказать чай, я предложила: давайте закажем вина.

В конце ужина я обнаружила три пропущенных звонка от Оли, а потом, прямо перед сном, длинное письмо с подробным описанием того, как ему жаль. Я слишком остро отреагировал, я вёл себя ужасно. Надеюсь, ты сможешь простить меня. Он закончил нашей особенной шуткой: Ава, je t’aime beaucoup.

В первые дни нашего знакомства Оли любил подшучивать над моим французским – идеальной грамматикой и устаревшим словарным запасом в сочетании с полной неспособностью уловить нюансы разговорной речи. Пара выражений, которые меня особенно бесили: je t’aime и je t’aime beaucoup. Мне показалось несколько циничным (со стороны французов), что, вопреки дословному переводу фраз, «je t’aime» означает «я тебя люблю», а «je t’aime beaucoup» – «я тебе чисто платонически симпатизирую». После страстного спора (который закончился вничью), какой язык более ксенофобский, французский или китайский, Оли наклонился, поцеловал меня в кончик носа и сказал: je t’aime beaucoup. С тех пор это был наш секретный пароль.

Его письмо стало прямым подтверждением правильности моего решения поехать в Гуанчжоу. Я гордилась своей находчивостью. Я смогла противостоять Оли, он отступил, и качели нашей любви снова пришли в равновесие.

Буду дома в четверг, ответила я. Je t’aime beaucoup.

До конца отпуска мы с семьёй отдыхали у пруда с карпами в бабушкином доме престарелых и наблюдали, как Анри радостно бросает рыбам куски чёрствого хлеба. Мы гуляли по прохладным торговым центрам и лакомились восхитительными дим самами. Мы посетили вольер в Гонконгском парке, благодаря чему Анри ещё долго, увидев в городе воробья, указывал на небо и верещал от восторга.

Однажды утром мы с тётей выбрались в «Пасифик Плейс» за покупками. Одна, без Анри, я вдоволь насладилась тем, что мне не нужно изо всех сил тянуться, чтобы достать до поручней метро, что все джинсы, которые я примеряю, садятся ровно по фигуре, не требуя подшивки, а красивая обувь не давит на широкие и костистые ноги. Впервые в жизни моё тело не было для меня проблемой, требующей решения. Интересно, задумалась я, каким бы я стала человеком, если бы выросла в таком месте? Как мама и тётя? Как Винни?

В общем, поездка выдалась идеальной, за исключением того, что дядя каждый раз, когда Анри издавал какой-нибудь животный звук, комментировал: не переживай, мы его разговорим, да, маленький? Ну-ка скажи: мама, папа, да, нет, пёсик, котик.

Я напоминала себе, что дядя Марк хочет мне только добра, что папа говорит то же самое, что мне очень повезло с родственниками, но любые родственники должны немного раздражать, по крайней мере иногда, разве нет?

Каждый раз, когда я, вопреки порывам дяди, оплачивала обед своей свежеразмороженной кредитной картой, в памяти всплывал тот день в квартире А Сенга, но он казался далёким и странным, как будто всё это случилось с кем-то другим и много лет назад.

Видите ли, детектив, я была уверена, что история с Винни закончилась. Мы обе получили друг от друга то, что нам было нужно, без ущерба для себя.

В последний день мы с тётей и Анри вновь заглянули в дом престарелых, чтобы попрощаться с бабушкой. Она сидела в кресле-каталке у окна, и когда мы с Анри вошли, так обрадовалась, что забыла о своих больных ногах и попыталась встать. Тётя вскричала: не вставай! – и рванула к ней. Сын, как обычно, смутился и прижался ко мне.

Позови прабабушку, велела я ему. Скажи: Тай-ма. Тай-ма.

Он зарылся лицом мне в шею, и я виновато улыбнулась бабушке. Но на этот раз, вместо того чтобы, как обычно, рассмеяться, она нетерпеливо щёлкнула языком и вытянула руки. Я почувствовала, как всё тельце сына напряглось, но всё же передала его ей.

Это Тайма, булочка, объяснила я, чувствуя, как ускоряется мой пульс. С ней весело. Она давала тебе хлеб для рыбок.

Что из этого запомнит мой сын? Что может объяснить его постоянную смену настроения?

Бабушка легонько ущипнула Анри за мочку уха. Вчера она сказала, что у Анри такие же мясистые мочки, как у его прадедушки, и это к счастью.