Анри вырвался из её объятий и заскулил. Я задалась вопросом, ощутил ли он в состоянии прабабушки некую перемену, которую мы, взрослые, не ощущали в силу своей бесчувственности.

Я объяснила, что он плохо спал прошлой ночью, но бабушка лишь недовольно буркнула: что за плакса. Мам, предупредила тётя, положив руку ей на плечо.

Иди сюда, Анри, сказала бабушка. А потом спросила тётю: тебе не кажется, что он слишком большой, чтобы всё время плакать?

Я поставила его на землю и попыталась повернуть к ней, но он прижался лицом к моей ноге. По крайней мере, скулить перестал.

Сколько тебе лет? – спросила у него бабушка. Он лишь хмуро посмотрел на неё. Это кто? – она указала на меня. А это кто? – она указала на тетю Лидию. Глупый мальчишка, почему ты молчишь?

В ушах гулко застучала кровь. Если бы мы были в каком-то другом месте, я бы обняла Анри, крепко прижала к себе и унесла прочь отсюда.

Слишком много вопросов, мам, сказала тетя Лидия. Он обескуражен.

В этот момент в дверь постучала милая разговорчивая медсестра, с которой мы за эти дни успели подружиться. Она принесла Анри пакет с хлебом, и я была очень рада этой возможности отвлечься и прогуляться к пруду.

Я отвезла бабушку в тень, под пышное дерево с красной листвой, ярко выделявшееся на фоне зелени. Мы с тётей сели на каменную скамью, а Анри стал прогуливаться вдоль пруда, высматривая свою любимую рыбу, самую большую, с серебряными и ярко-красными пятнами. Осторожно, не подходи близко, кричала я время от времени. Бабушка расспрашивала меня, когда я планирую вернуться на работу и поддерживает ли меня Оли, когда я заметила, что мой сын уселся на землю и грызёт горбушку чёрствого хлеба.

Я рванула к нему. Анри, нет! Он старый! Он только для рыбок! Я вырвала у него пластиковый пакет, что ввергло его в ужас, и попыталась добиться того, чтобы он выплюнул всё, что уже успел прожевать, мне в руку, но вскоре сдалась и прижала его к себе. Краем уха я слышала, как бабушка сказала тёте: да что не так с этим ребёнком? По-моему, у него не в порядке с головой.

Внезапно мне отчаянно захотелось, чтобы Оли был рядом. Он никогда не лез за словом в карман и всегда советовал экспертам держать при себе своё ценное мнение, пока они не получат докторскую степень по педиатрии.

Не слушай их, шепнула я на ухо сыну, но про себя подумала, что часть денег Винни потрачу на то, чтобы тайком отвести его к логопеду.

Вы удивляетесь, детектив, почему это надо было держать в тайне? Потому что Оли посчитал бы это ненужной тратой больших денег. Он считал, что я слишком беспокоюсь и нуждаюсь в постоянном подтверждении того, что я правильно воспитываю своего ребенка.

Как обычно, Оли был прав. Спустя полтора месяца после нашего возвращения в Сан-Франциско главный логопед города с одного взгляда определил меня как излишне тревожную мать. Идите домой, сказал логопед (позвольте мне перефразировать). Ему всего два. Больше читайте ему вслух, и всё наладится.

Конечно, я не сказала Оли об этом визите. Зачем давать ему лишний повод для злорадства?

Когда мы с Анри вошли в аэропорт, я заметила кое-что странное. Прямо перед этим я вынула из рюкзака свою аметистовую «Келли», сунула туда бумажник и паспорт и впервые повесила ее на плечо. Если нас остановит таможня, подумала я, они решат, что сумка старая. Толкая коляску с ошеломлённым полусонным Анри вдоль линии таможенного контроля, я заметила, что пассажиры всех возрастов, от подростков в линялых джинсах до бабушек в ортопедических туфлях, посматривают в мою сторону. Их скучающие, усталые взгляды скользили по залу, останавливаясь на моей «Келли», и их глаза тут же широко распахивались от восхищения и зависти. Они исподтишка изучали моё усталое лицо, волосы без укладки, помятую одежду. Они словно хотели спросить: откуда у такой невзрачной женщины такая эффектная сумка? Заметив мой взгляд, они расплывались в застенчивых улыбках. Я чувствовала себя знаменитостью – модницей с приличным числом поклонников в соцсетях, шеф-поваром, который прошёл пару раундов кулинарного шоу. Эти незнакомцы хотели быть мной или, по крайней мере, моими друзьями.

Вот почему люди тратят деньги на гигантские кольца с бриллиантами, роскошные спортивные автомобили; в выставлении богатства напоказ есть своё очарование. Подумать только, я провела всю свою сознательную жизнь, а может быть, и вообще всю свою жизнь, пытаясь казаться незаметной, выбирая тёмную, скромную одежду, удобные туфли на низком каблуке. С первого года колледжа и по сей день я носила симпатичное, но скучное каре до плеч. У меня никогда не было оттенка теней для век, который нельзя было бы охарактеризовать как серо-коричневый.

Если не считать фальшивой дизайнерской сумочки, свисавшей с моего плеча, была ли в моей жизни одежда, делавшая меня счастливой? Ботинки Анри с настоящими шнурками и резиновой подошвой меня радовали. Перламутровые запонки, которые я заметила в витрине маленького магазинчика в Экс-ан-Провансе и купила в подарок Оли, меня радовали. Но одежда, которую я выбирала для себя, не вызывала во мне никаких эмоций, даже свадебное платье, в котором мне понравились приемлемая цена и, что более важно, его уместность. Шёлковое, прямое, с не слишком глубоким V-образным вырезом и рукавами-крылышками, это платье стройнило меня, подчёркивало цвет кожи и ни при каких обстоятельствах не могло считаться безвкусным.

Может быть, именно поэтому я пошла учиться на юриста, хотя не интересовалась юриспруденцией? Потому что было легче и менее рискованно раствориться в том образе, который сложился у моих родителей – и всего мира – образе хорошей дочери, американки китайского происхождения? Я наклонилась над коляской, чтобы убедиться, что глаза Анри по-прежнему закрыты. В памяти вдруг всплыл образ Винни-первокурсницы в розовой футболке с надписью «крутышка», выложенной разноцветными стразами. В то время мы с друзьями потешались над Винни за её спиной, но теперь мне стало интересно, как бы она отреагировала, если бы я сказала всё это ей в лицо.