— Хватит болтать! Сейчас же откройте, не то прикажу стрелять… Ну, раз… два…

Оксана поняла, что угрозу могут привести в исполнение, и отодвинула засов.

В комнату ввалилось сразу четверо вооруженных людей — двое в мундирах гитлеровских офицеров, двое в обмундировании солдат. Старший из офицеров, высокий обер-лейтенант с продолговатым лицом и тонкими усиками, быстро осветил карманным фонарем комнату и, увидев стоявшего посредине Миколу, прикрикнул на него:

— А ты чего стоишь? Дети должны спать в это время.

— Зачем же вы приходите и нарушаете их сон? — отозвалась осмелевшая Оксана.

Не обращая на нее внимания, обер-лейтенант шагнул к Марфуше. Оксана заслонила девушку.

— Что вам надо, вы же видите, что здесь только дети и беспомощная женщина…

— Довольно болтать! — забрал обер-лейтенант и с силой оттолкнул Оксану. Та потеряла равновесие и с размаху упала на кровать Аллочки.

Послышался такой душераздирающий вопль, что по телу Оксаны пробежали мурашки. Она уже никого не видела, ничего не слышала. Аллочка с громким плачем билась у нее на руках. Оксана сжимала в руках извивающееся тело девочки, смотрела на ее искаженное лицо и широко раскрытые глаза; ей казалось, что Аллочка сошла с ума. Оксана целовала ее, повторяя: «Успокойся, детка, смотри вот Марфуша, Микола…» Но Аллочка продолжала рыдать навзрыд, то крепко жмурясь, то снова широко раскрывая глаза.

— Аллочка, с тобою я, твоя мама…

Девочка прильнула лицом к груди матери: ее словно била падучая.

— Ну ладно, ладно! — послышался равнодушный голос обер-лейтенанта. — Подумаешь, плачет. Дети всегда плачут.

Он повернулся к Марфуше и резко спросил:

— А ты почему не выполняешь приказа немецкого командования?!

— Я?.. — заикаясь, переспросила Марфуша, одергивая платье на себе. — Какой приказ я должна была выполнить, я ничего не знаю.

— Нашли хорошенькую отговорку! Все только и твердят, что ничего, мол, не знаем. Уже десять дней вывешен на улицах приказ на немецком, русском и украинском языках, что все жители старше семнадцати лет, будь то мужчины или женщины, обязаны явиться в комендатуру, чтоб получить наряд на работу. Почему же ты не выполнила приказа коменданта?

— Так я же еще школьница! — воскликнула Марфуша, откидывая назад косу. — Я еще не кончила десятилетки, у меня нет никакой специальности!

Обер-лейтенант схватил Марфушу за руку и с помощью солдат сорвал с нее платье, оставив ее в одной рубашке. Ощупав девушку с ног до головы, он деловито заявил:

— Ноги сильные и руки тоже, можешь отлично работать. Ну, быстрей одевайся и пойдем!

— Куда пойти, зачем?! — с плачем говорила Марфуша, с ненавистью глядя на обер-лейтенанта. — Бесстыдники, осматривают меня, словно я животное? Говорю вам — я учусь еще.

— Довольно болтать! — крикнул второй офицер, хватаясь за кобуру.

Оксана стояла спиной к фашистам, стараясь, чтоб Аллочка не видела их. Она почувствовала на плече тяжелую руку офицера.

— А у вас, мадам, дети уже не маленькие! — резко сказал он. — Вы можете тоже работать. Теперь мы вас не тронем, но если узнаем, что вы опять прячете у себя трудоспособных девушек, — не ждите пощады!

Оксана ничего не поняла из слов офицера. Все ее внимание было поглощено Аллочкой. Хлопнула дверь. Оксана почувствовала, что в комнате никого не осталось. Она машинально закрыла дверь на засов, прикрикнула на Миколу, чтоб он лег, и вновь взяла на руки Аллочку.

— Все ушли, Аллочка. Вот посмотри — никого нет. Рядом с тобою только твоя мама и Микола. Ну, успокойся же, успокойся, доню…

Прошел час, два часа, но Аллочка не успокаивалась. Лишь к утру она притихла и уснула. Оксана начала прибирать комнату. Участь Марфуши тревожила ее, страшно делалось, что рядом нет никого, с кем она могла бы поделиться своими опасениями и тревогами. Особое беспокойство вызывала у нее Аллочка. Но вот девочка открыла глаза. Точно очнувшись после тяжелого сна, она пристально оглядела сперва мать, потом Миколу, беззвучно шевеля губами. Затаив дыхание, Оксана ждала. Аллочка с трудом выговорила:

— А-а… гг-де… Мм-арр-ффу-шша?..

В первую минуту Оксана предположила, что Аллочка говорит со сна, но в следующую минуту девочка села в постели, протерла глаза и проговорила заикаясь:

— Мма-мма… а-а… ффа-шши-ссты… уушш-лли?..

Девочка стала заикой. Успокоив Аллочку, Оксана ушла на кухню и дала волю слезам.

Боль за ребенка и постоянный страх, что не сегодня-завтра могут прийти и за нею, совершенно измучили Оксану. Услышав какой-нибудь шорох под окном или за дверью, она в ужасе вскакивала, с трепетом ожидая, что вот-вот к ней нагрянут фашисты. Алла не подавала признаков жизни.

Тревогу вызывало в ней и то, что небольшой запас продовольствия постепенно таял. Оксана уже подумывала, что ей нужно выйти из дому, встретиться со знакомыми и спросить совета, как быть дальше. Днем соседка занесла ей молоко. Оксана покормила Аллочку и уложила ее спать. Микола отпросился на улицу. Когда Аллочка заснула, Оксана присела у стола, охватив ладонями голову, и закрыла глаза, стараясь отвлечься воспоминаниями о прошлом, которое ей казалось сейчас таким далеким.

В дверь негромко постучали. Оксана натянула повыше одеяло на Аллочку, которая тихо посапывала во сне, и лишь после этого открыла дверь. В комнату вошел совершенно незнакомый ей мужчина лет пятидесяти, с тросточкой в руках. Мигая глазами, он поклонился и протянул руку Оксане. Она машинально протянула ему свою руку и вздрогнула, почувствовав прикосновение холодных, липких пальцев.