Полицейский, старый знакомец Гарри, доставляет Тимоти домой. Гарри отчитывает сына, но предмет его ярости - Джон. Он жалуется Табите: - Нет у меня времени на них, я занят. Ты бы последила за мальчишкой, он у тебя совсем от рук отбился.

И Клара туда же, ябедничает на дурное влияние Джона - он научил Эллис нехорошим словам, например "черт подери".

Табита бежит к Гарри.
– Ты понимаешь, что эта особа пытается меня выжить?

– Сами разбирайтесь в ваших женских дрязгах, мне некогда.
– И Гарри, безнадежно махнув рукой, уходит принимать больных.

Табита в страхе думает: "Надо быть поосторожней. Так недолго и рассориться".

Целую неделю она тише воды ниже травы. А потом как-то вечером, когда Гарри сидит с трубкой у камина, заводит речь об образовании.

– Какой Тимоти прилежный. Он способнее Джона. Джону особенно нужно хорошее образование.

Гарри, вынув трубку изо рта, спрашивает: - В Ист-стрит не хочешь его отдать? Близко, удобно.

Ист-стрит - частная школа без пансиона тут же, в Фруд-Грине. Она занимает два обветшалых дома, и учителя там, говорят, неважные. Зато плата дешевая.

От гнева Табите изменяет такт.
– А Тимоти мне говорил, что ты отдашь его в Чилтон.

– Да, если наскребу денег.

– Выходит, Джона в Ист-стрит, а Тимоти в Чилтон?

Гарри вскочил с места. Он не на шутку рассержен, но больше от замешательства. Как человек справедливый и добрый, он ощущает всю трудность своего положения, в то время как Табита только негодует.

– Ты меня прости, но не могу же я дать образование всему Фруд-Грину. Сказал как отрезал и ушел к себе.

51

Табита негодует пуще прежнего. Умом она как будто и понимает доводы Гарри, но примириться с его позицией не может. "Почему у Тимоти шансы должны быть лучше, чем у Джона? Это безобразие, это ни на что не похоже". Ее трясет от бешенства, более того, от ужаса перед гнусностью жизни.

На следующий день она пишет Джобсону, но кафе уже продано, а больше он ничего не имеет ей предложить. Она надевает свой лучший костюм и едет к Гриллеру. Профессор, улыбаясь сквозь аккуратно подстриженные усы, уверяет, что был бы счастлив помочь. Но, увы, у него нет связей. Он советует обратиться к Мэнклоу или к Дьюпарку.

Дьюпарка по старому адресу нет; а, когда она заезжает к Мэнклоу, сей процветающий редактор, сидя за огромным письменным столом, бодро ей отвечает: - Дорогая Тибби, дамской работы у меня не имеется. Попытайте счастья у Ринча, у него всегда что-нибудь найдется. Хотите, съездим к нему сегодня вместе часов в пять, нет, лучше в шесть, и так, чтоб не встречаться с его гостями. Впрочем, постойте, а Гриллер?

– Он советовал обратиться к мистеру Дьюпарку, но я его не нашла.

– Ах, Дьюпарк, дядюшка Дьюпарк. Разве вы не знали? Разорился. Отовсюду вылетел. Кто-то говорил, что сейчас он в больнице при богадельне. Этот старый осел даже не был застрахован. Да если б и был, какой-нибудь жулик успел бы его обобрать.

– Но мистер Дьюпарк был большой ученый. Можно сказать, знаменитый.

– Беда его в том, Тибби, что он не поспевал за временем. Не то что Гриллер, например, - этот каждую неделю участвует в чем-нибудь новом.

– А ведь все, по-моему, считали, что у мистера Дьюпарка в вкус лучше, и пишет он лучше. Странно, почему ему так не повезло.

– А вот по этому самому, Тибби. У Гриллера вообще нет вкуса. И искусство он ни в грош не ставит, кроме как на словах, конечно. Потому и волен наживаться на каждом восходящем светиле. А Дьюпарк действительно знает и любит Теннисона и Арнольда.

– По-моему, Теннисон - великий поэт.

– По-моему, тоже, Тибби, ведь и я на нем воспитан.
– В его усмешке промелькнула ласковая грусть.
– Любовь не доводит до добра, Тибби, если она настоящая.

Табите ясно, что он радуется такой несправедливости, такому коварству судьбы, но это не сердит ее, а скорее смущает - может быть, она от природы не способна понимать какие-то важные вещи?

И, выйдя на Флит-стрит, освещенную июньским солнцем, она недоумевает: "Но почему он смеется?"

Бледное небо с четкими золотыми облачками - точно фон для итальянских мадонн, безмятежных, бесстрастных; а город под ним - эти закопченные здания, все разной высоты и по-разному уродливые, стиснутые в кучу словно силой землетрясения, эти толпы клерков на тротуарах; их озабоченные лица, как и поношенные пыльные котелки, в пятнах дождя и, подобно котелкам, всего лишь предметы первой необходимости: глаза, чтоб читать конторские книги, уши, чтоб выслушивать приказания, рты, чтоб совать в них еду, щеки, чтоб их брить, шеи, чтоб сдавливать их воротничками, - все это точно ад, более зримый, кишащий чудовищами и насыщенный страстями, чем на любой картине Босха. И Табита, не видя ни того ни другого, все же поддается безотчетному ужасу. Она почти бежит по тротуару, словно вдогонку за ускользающей работой, которая так ей нужна. Она думает: "Дьюпарк в богадельне - как можно над этим смеяться?"