Салим Чеперли сидел на стуле лицом ко мне и перочинным ножиком со множеством лезвий чистил ногти, время от времени поглядывая на Мадата Кесеменского. Лицо Чеперли мне было знакомо, он кого-то мне напоминал, но я не мог вспомнить — кого именно. Только я прервался на полуслове, чтобы перевести дыхание, как он вмешался и скрипучим голосом, в котором сквозило раздражение, заметил:

— Заведующий отделом первым делом обязан проявить себя в работе, а потом уже выставлять свои требования. А товарищ Деде-киши оглы поступает иначе: ему сразу все подавай!.. Должен заметить, что у молодых всегда так: сами трудностей не видели, пришли на готовенькое и командуют теми, кто постарше их.

Меня удивила неприязнь, с которой Чеперли поглядывал на меня. И снова мелькнула мысль, что я где-то уже видел это лицо, оно мне очень знакомо, но где?! Споры не привели к какому-нибудь определенному решению: голоса разделились, а мой голос не был принят во внимание, так как обсуждался мой план.

Мадат Кесеменский вернул мне мои бумаги:

— План сырой, поработай еще!

Я вернулся в кабинет раздосадованный и обескураженный. Ведь план был мною продуман в деталях, учитывалась обстановка в районе, задачи партии. И вот тебе!

На следующий день меня снова вызвал Кесеменский.

— Доклад готов?

— Еще нет.

— Когда с ним смогут познакомиться члены бюро?

— Завтра.

Я собирался уже покинуть кабинет секретаря, считая наш разговор оконченным, но неожиданно Кесеменский остановил меня.

— Мой тебе совет, — сказал он, — остерегайся Сулейманова. Вздорный человек! И учти, что Бадаловым я недоволен.

Мне не хотелось смотреть в лицо секретаря. Вместо делового разговора — интриги! Он начисто отбил желание вообще говорить с ним. Так вести себя, как он, — недостойно секретаря райкома! И что за манера — хаять членов бюро?.. «Спорить не буду, — решил я, — потерплю, осмотрюсь».

А Кесеменский тем временем доверительно говорил:

— Послушай меня, Деде-киши оглы. Даже брат с братом, отец с сыном и то ссорятся. Всякое случается. Пусть остынет твоя обида на меня. Выступи с докладом, а потом езжай по селам, если тебе так хочется.

— Доклад я готовлю не в первый раз, можете не волноваться за меня. А что касается охоты ездить по району, то она должна стать правилом для всех работников райкома. Я представлю вам список товарищей, которые будут прикреплены к селам и нести ответственность перед райкомом за организационно-хозяйственную и политическую работу на местах.

Мадат Кесеменский внимательно слушал меня, делая какие-то пометки в своем, блокноте.

— Это мне нравится! В завтрашнем докладе расширь и углуби эти свои идеи. Мне кажется, твои предложения получат одобрение. Постарайся заинтересовать слушателей эрудицией и знаниями.

— Для меня, честно признаюсь, выступать перед аудиторией — одно удовольствие! Что может быть занимательнее: высказать мнение, пояснить свою точку зрения, выслушать дельные советы! Это же не работа, а одно удовольствие! — сказал я.

Кесеменский ухмыльнулся:

— Впервые встречаю мужчину, которому доставляет удовольствие выступать с трибуны.

Я не стал поддерживать шутливый тон.

— Вы меня удивляете, товарищ секретарь! Надо использовать трибуну для пропаганды колхозного строя. Колхозы теперь, — продолжал я, — арена острой борьбы. И мы, коммунисты, должны стоять в первых рядах борцов за новые виды хозяйствования!

— Вот-вот! — сказал он. — И это не забудь включить в свой доклад! Хорошие слова!..

Я почувствовал, что Кесеменский хочет расположить меня к себе, и не ошибся.

— Мне нравится логика твоих рассуждений! И я полностью с тобой согласен. Но ты, как я вижу, молод и горяч, Деде-киши оглы. И обидчив! А на критику обижаться не стоит. Правда всегда горька. Редкие люди умеют признавать свои ошибки.

— Кто не был учеником, тот не сможет стать мастером!

— Вот-вот, а находятся упрямцы, которым слово не скажи! — Увидев мой вопросительный взгляд, он добавил: — Я говорю сейчас не о тебе. Ты как работник политического отдела должен кроме того оказывать воздействие на секретаря райкома комсомола — это наш слабый участок.

— В каком смысле?

— Дважды я советовал ему поручить своим комсомольцам под покровом ночи разрушить местную мечеть и минареты, чтобы верующим было некуда ходить. А он спорит со мной и никак не соглашается на эту акцию.

Я удивился:

— Агдамская мечеть — ценный исторический памятник, произведение искусства. Разрушением мечети старую веру из людей не выбьешь, а только ожесточишь их. Религиозный дурман следует изгонять, по-моему, путем убеждения и разъяснения.

— Вот тебе и заведующий отделом агитации и пропаганды! — возмутился Кесеменский. — Ты привел меня в изумление своей защитой религии и мечетей! Вместо того чтобы безжалостно искоренять фанатизм, ополчаться против молл, сеидов и разного рода кликуш, ты защищаешь их!