— Он твой начальник? — спросила Гюллю.

— Нет, что ты. Он такой же смазчик, как и я. Только постарше меня, да и зарплата у него больше. В его годы я…

— Что ты?

— Буду старшим мастером — вот что!

В глазах Гюллю вспыхнули радостные огоньки.

— А когда ты станешь старшим мастером, по праздникам все будут приходить поздравлять нас, да?

— Хозяин фабрики и директор ни за что не придут.

— Ну, конечно, они не придут. Сначала мы сходим поздравить их, а потом вернемся домой и будем ждать гостей, да?

— Да.

— Все придут: табельщики, контролеры, подмастерья.

— Конечно придут.

— А их жены?

— И жены придут.

Гюллю вся светилась от счастья.

— Меня все будут называть ханым-эфенди [20] . «Ханым-эфенди, передайте, пожалуйста, вашему мужу»… Я не сразу соглашусь.

— И правильно. Скажи мне. А я сначала рассержусь…

— На меня?

— Да, на тебя, но так, для виду.

Гюллю склонила голову и потерлась о плечо Кемаля.

— Не сердись на меня, Кемаль. Никогда не сердись, ладно?

— Так ведь я нарочно, для виду, как делает иногда наш мастер Мухсин. А по-настоящему разве я могу на тебя рассердиться?..

— Чего только я не натерпелась от моего отца и брата, Кемаль. В своем доме я хочу быть хозяйкой, ханым-эфенди. — На глазах у нее навернулись слезы. — У нас обязательно будет радиоприемник, кровать, зеркальный шкаф. Все будут завидовать мне, — продолжала она с неожиданной злостью. — Я не хочу, чтобы обо мне говорили за моей спиной, пусть говорят прямо в лицо: «Какая ты счастливая, Гюллю»…

Вдруг ее глаза в ужасе остановились на входной двери.

— Слепой Тахир! — прошептала Гюллю и невольно отпрянула, пытаясь спрятаться за Кемаля.

Слепой Тахир был закадычным другом ее старшего брата Хамзы. Они вместе работали на фабрике. Гюллю не любила его, как и брата. Как-то он в цехе преградил ей дорогу и сказал: «Я послал тебе пряжку и жевательную резинку, почему ты отказалась и не приняла?» Гюллю бросила на него исподлобья ненавидящий взгляд. Он стушевался, но пригрозил, что запомнит это. «А что будет?» — поинтересовалась Гюллю. «Погоди, увижу тебя с этим черномазым, узнаешь!» — Гюллю не выдержала, обругала Тахира и пошла своей дорогой.

Кемаль об этом ничего не знал, но относился к Тахиру с нескрываемой неприязнью.

— Если он нас увидит, я пропала… — прошептала Гюллю.

Кемаль выпрямился.

— Почему? Чего ты боишься?

— Расскажет отцу, что видел нас.

Они не сводили глаз со Слепого Тахира. Тот бесцеремонно разглядывал окружающих и явно искал повода для скандала. Он остановился у первых рядов кресел, долго оглядывал зал. Потом лениво двинулся по проходу и наконец сел.

— Как ты думаешь, он видел нас? — Гюллю не могла успокоиться.

— Подумаешь! Не все ли равно?

— Не сердись, Кемаль. Он ведь сразу наябедничает братцу, а тот распустит язык, станет сквернословить. Но я тоже за словом в карман не полезу. — Голос Гюллю окреп. — А станет драться — не спущу, я ведь этими руками не груши собираю!

— Это отец избаловал его, потворствует ему во всем.

— Да, это правда. Такое зло берет иногда, Кемаль…

— На кого, на отца?

— И на отца и на брата. Но больше на отца. Это из-за него Хамза стал таким негодяем. Сейчас спутался с женой директора.

— Да кто с ней не путался? — буркнул Кемаль. — А это верно, что у твоего отца четыре жены?

Гюллю смутилась.

— Верно. И от этих четырех жен у него пятнадцать или шестнадцать детей. Все мы работаем, а отец отбирает у нас получку. Я, правда, не отдаю.

— Как же так?

— А почему я должна отдавать? Ведь он сам зарабатывает каждый год кучу денег. Есть такой Музафер-бей, помещик. Земли у него видимо-невидимо. Засевает тысячи дёнюмов, и почти все под хлопок. А отец обеспечивает его работниками. Вербует для него поденщиков, — пояснила она. — Но ты не гляди на отца: он человек безропотный, несамостоятельный. А командует им Решид, цирюльник. Пройдоха и наглец, каких мало… Сидят теперь в шашлычной у Гиритли и пьянствуют, — мрачно закончила Гюллю.

За столиком в шашлычной сошлись пятеро.

Пятым был Залоглу — племянник богатого помещика Музафер-бея, которому вербовщик Джемшир и надсмотрщик Мамо каждый год поставляли батраков для работы на его бескрайних хлопковых полях.

Тощий, тщедушный Залоглу (настоящее его имя было Рамазан) был в галифе, перехваченных в талии ярким поясом, и сапогах. Ни этот наряд, ни длинные густые усы не делали его хилую фигуру значительней, и прозвище Залоглу [21] он получил от какого-то насмешника за наган с шариком на рукоятке, который постоянно носил на поясе. Кроме дяди, брата матери, родственников у него не было, и, сидя по ночам на скамейке в парке Синекли, Залоглу курил гашишные сигареты, вспоминал свое детство и нередко плакал по детским годам, что прошли в богатом особняке деда, где жизнь бурлила, била ключом, где резали откормленных баранов, куда съезжались в каретах почтенные гости, где по лестницам вверх и вниз сновали рослые, вышколенные слуги, а кладовые были до отказа забиты снедью. Как прекрасный сон всплывали в его памяти те далекие дни.