Шрифт:
— Отдай, — попросил Хамза.
— Пусть пока останется у меня, будешь уходить, отдам! — попытался возразить Решид.
— Что значит: когда будешь уходить… У меня, приятель, много врагов. Мой нож должен быть при мне. Отдай!
— Ты почему опоздал? — спросил отец.
Хамза сел рядом с ним, забыв о финке.
— Да так, по пустяку… Знаешь этих пижонов в галстуках… Черт бы их побрал! Человека до белого каления довести могут.
— Что случилось?
— «Случилось» не то слово. Чуть было не покончил с одним таким типом!
Джемшир забеспокоился.
— Рассказывай!
— Ну, знаешь, тут рядом есть общественная уборная. Захожу я туда, а там один, этот самый, ну… в галстуке, короче — эфенди [14] … Я ему, кажется, на ногу наступил. Слышу: «Осел!». Оборачиваюсь: это он мне. Так меня и зацепило. Я к нему: «Послушай, — говорю, — это ты мне?» «Ты, — говорит, — мне на ногу наступил». «Если, — говорю, — даже и наступил, что с того?» А сам думаю: «Попробуй только рот открыть». Но он промолчал, понял, с кем имеет дело, дурак, убрался. Но ведь все-таки обругал меня! Выскочил я из уборной, за ним. Догнал на косогоре у фабрики Калагынаоглу, схватил за грудки. «Ты кого, — говорю, — ослом назвал? Отвечай!» Пока он чего-то там мямлил, я ему как врежу — справа, слева, раз, раз! Вырвался он у меня из рук и как бешеный бросился бежать. Я за ним, но тут схватили меня. «Брось, — говорят, — чего ты связался с каким-то пижоном. Уж связываться, так с человеком стоящим, достойным тебя. Коли всыпешь такому, каждый скажет: „Ну что ж — молодец!..“»
14
Эфенди — господин, сударь, форма обращения.
Хамза вдруг снова вспомнил о ноже.
— Отдай, Решид!
— Нет, нет, сынок, пусть пока останется у меня.
— Отдай, говорю, Решид. Не видал, что ли, ножа?
Решид вернул нож. Хамза принял его обеими руками, приложил к губам, ко лбу, осторожно сунул в кожаный чехол и спрятал в карман. Встретившись взглядом с отцом, спросил:
— Ну что ж, Джемшир, так и будем сидеть? А ну-ка действуй…
— Ты о чем?
— Как о чем? Побойся аллаха! Позови-ка гарсона, чем ты нас попотчуешь? А если у вас нет денег, так и скажи, дорогой. А ну, взгляните — вот это деньги! — Он вытащил из кармана одну за другой две пачки пяти- и десятилировых кредиток и бросил их на стол.
Джемшир расплылся в горделивой улыбке. Решид похлопал Хамзу по спине:
— Молодец! Ты, кажется, перещеголял отца… У кого это ты одолжился?
— Будто не знаешь? — самодовольно проговорил Хамза.
— Не у жены ли директора?
— Ха, лучше бы ты этого не знал…
— Ах вот оно что! Хамза, говорят, эта баба носит в своем ридикюле револьвер… Это верно? — полюбопытствовал Решид.
— Приходится, раз она спит с такими, как мы.
— Выходит, бой-баба?
Хамза хмыкнул и сказал непристойность.
На дружный хохот Решида с Джемширом обернулась вся шашлычная. Подбежал хозяин.
— Чего это ты опять рассказываешь, Хамза-ага?
— Да так, дорогой, о жене директора говорим…
Бехие знали все. Фабрикант, любовницей которого она была, выдал Бехие замуж и сделал ее мужа директором одного из своих предприятий. Весь квартал знал, что Бехие безумно любит Хамзу, что она для форса носит в ридикюле револьвер и, когда напивается, от нее лучше держаться подальше.
Джемшир-ага повернулся к сыну:
— А твоя сестрица кончила работу?
— Кончила.
— Домой пошла?
Хамза колючими глазами посмотрел на отца.
— А куда же она еще может пойти?
III
С фабрики Гюллю вернулась вместе с Хамзой. Переодевшись, брат отправился в шашлычную, и Гюллю тут же заявила матери, что сегодня они идут в кино.
Младшая из четырех жен Джемшира, Мерием, вышла за него в четырнадцать лет, белолицей, чернобровой и черноглазой. Она была родом из Боснии. На нее заглядывались. Редкий мужчина не вздыхал и не бил себя в порыве чувств кулаком в грудь, когда видел Мерием, шествовавшую легкой, плавной походкой по улице, и ее длинные черные косы до самых щиколоток. И хотя ей теперь уже тридцать два, она осталась бойкой, подвижной и, пожалуй, стала еще красивее…
Мерием с тревогой посмотрела на свою шестнадцатилетнюю Гюллю:
— Чего это ты на меня уставилась? — спросила Гюллю.
— А если брат узнает?
— Ну и пусть узнает…
Мерием промолчала, хотя в сердце закрался страх. Ведь у нее не сын, а божье наказанье. Отец баловал его, и Хамза не раз поднимал руку даже на нее, на мать. А Гюллю, которая была на год моложе его, доставались и пощечины, а то и кулаки. И было бы за что, а то ведь так — по пустякам: воды не принесет вовремя или еще чем-нибудь не угодит ему. Но Гюллю не боялась брата.
— И в кино пойду, и в театр… Никто мне не запретит. Я сама работаю до десятого пота, и мне плевать на всех!
Наскоро проглотив пшеничную кашу, Гюллю встала из-за стола, подошла к зеркалу и принялась расчесывать волосы. Гребень сразу забился хлопковой пылью.
Гюллю с восьми лет работала на хлопкоочистительной фабрике, как и все дети бедняков их квартала.
Малышами они возились в уличной пыли, а стоило подрасти и немного окрепнуть, брали метрику старшего брата или сестры и отправлялись наниматься на фабрику. Это вошло в обычай.