Это и случилось с Гюллю. В своей рабочей среде она познала настоящую, чистую любовь. Там она была душевно богата, труд давал ей ощущение свободы и независимости. Но Гюллю была связана со своей средой только экономически. Она была только работницей, а не представительницей класса рабочих. Она еще не успела ощутить в себе ту великую силу, которую дает человеку сознание принадлежности к своему классу. Ее кажущаяся экономическая независимость пока вызывает в ней протест против домашней, родительской эксплуатации. Этому протесту еще далеко до социального протеста. Более того, она сама мечтает стать такой же хозяйкой, пусть маленькой, и повелевать людьми, такими же, как она сама. Она робко борется за свое личное счастье, ее счастьем и идеалом стало мещанское благополучие. Гюллю достаточно попасть в иную социальную среду, чтобы она порвала с прежней, ибо с этой своей средой она связана непрочно.

Идея романа не нова для творчества Орхана Кемаля. Она идет у него из произведения в произведение. Но до сих пор мы были свидетелями художественного воплощения лишь первой части этой идеи: труд облагораживает человека. Во второй книге романа мы увидим эту мысль в развитии: перестав трудиться, человек утрачивает человечность…

Но об этом после, когда читатель получит вторую книгу романа.

Джемшир вошел в цирюльню курда Решида на Курукёпрю и, перебирая крупные бусины янтарных четок, остановился на пороге.

Сухощавый Решид, в очках, покачиваясь на стуле, с увлечением перечитывал старую, потрепанную книгу «Сражение за Кровавую крепость».

Заметив Джемшира, он торопливо снял очки, встал.

— Пожалуйста, ага [2] , — пригласил он, — пожалуйста.

Джемшир прошел.

— Эсселямы-алейкюм.

— Веалейкюм-асселя-а-ам… Прошу.

Джемшир, великан почти двухметрового роста, подкрутил лихо загнутые пышные черные усы и остановился перед большим зеркалом. Он долго рассматривал свое отражение и, видимо, остался доволен. Затем повернулся к цирюльнику и, чтобы как-то начать разговор, спросил:

— Как самочувствие, хорошее?

— Хорошее, дорогой, хорошее, — ответил Решид.

— Подай-ка мне эту чертовщину…

Решид достал из тумбочки небольшое зеркало с ручкой, пинцет, баночку с фиксатуаром для усов и подал все это Джемширу.

Джемшир попытался устроиться на одном из плетеных стульев, поджав по-турецки ноги. Это ему не удалось. Он никак не мог приладить зеркало. Разозлившись, он обругал в сердцах того, кто выдумал такую нескладную вещь, и, отвергнув помощь Решида, предложившего ему подержать зеркало, придвинул к себе другой стул, взгромоздил на него ноги и, зажав между коленями зеркало так, чтобы видеть свое лицо, принялся усердно фиксатуарить усы.

Решид вертел в руках очки и с восхищением смотрел на гостя.

— А наш-то опять подцепил… новую, — сказал Джемшир. Он на секунду оторвался от зеркала, чтобы окинуть цирюльника самодовольным взглядом.

На сухоньком с впалыми щеками лице Решида хитро заблестели маленькие глазки.

— Тебя бы на его место, Джемшир, а?

Сделав вид, что слова цирюльника неуместны и даже оскорбительны, великан с притворным недовольством приподнял брови:

— Это зачем же?

— А чем ты хуже его?

— Если и так, что из этого?

— Ничего, просто бывало Джемшир не хуже других умел обламывать овечек!

Джемшир улыбнулся, но улыбка вышла кривая, покачал головой и грустно поглядел на табличку со словами: «Нет бога, кроме аллаха», висевшую на стене.

Молодость… Это было ровно тридцать пять лет назад. Ему было семнадцать, столько же, сколько сейчас сыну Хамзе.

Туго стянутый триполитанским кушаком, в ярко-желтых йемени [3] , в суконном кафтане с длинными разрезными рукавами и расшитыми парчей карманами, в темно-синих шароварах чистого английского сукна… Таким он помнил себя в те годы.

С Решидом они друзья с давних времен. Впрочем, их связывали и какие-то родственные узы, но превыше всего для них была дружба.

Однажды друзья отправились в Стамбул.

Старик — отец Джемшира, небогатый бей, был безмерно горд, что у него в сорок лет родился сын, что сын сейчас уже совсем взрослый, выдался удальцом, пьет вино и не прочь поволочиться за женщинами.

Старик не мог устоять против настойчивого желания Джемшира повидать Стамбул, махнул рукою на все опасения и сам сунул сыну за пояс сто золотых лир. Потом отозвал в сторону Решида и сказал: