— Потом лавка закрылась, и я остался без дела.

— Значит, ты был продавцом?

— Да...

Толстяк подумал, потом махнул рукой и проворчал:

— Ладно, иди работай...

Таская для каменщиков на четвертый этаж кирпичи, Омер испытывал истинное удовлетворение и счастье. Это было для него совершенно новое ощущение. Ему стоило немало усилий удерживать равновесие, подымаясь по шатающимся доскам, заменявшим лестницу, но он упрямо шагал, сгибаясь под тяжестью ноши. Сверток, в который были завернуты пиджак и рубаха, он бросил куда-то в угол и больше о нем не вспоминал. Лежавший в кармане револьвер и бумажник с деньгами оттягивали ему брюки.

— Что это у тебя там? — спросил его один из каменщиков, показывая глазами на топорщившийся карман.

— Так, ничего... — смутился Омер, — утром не успел поесть... Захватил кое-что с собой...

Омер не мог даже поднять руку, чтобы вытереть лоб, покрытый крупными каплями пота. И все же, несмотря ни на что, он чувствовал себя счастливым и уверенным, как никогда.

Подымаясь в третий раз по колеблющимся доскам, он чуть было не упал. То, что не мог сделать револьвер, лежавший сейчас у него в кармане, в один миг могла бы сделать его ноша за спиной. Свалив кирпичи около старого каменщика, он медленно спустился на второй этаж и, усевшись за бетонной стенкой так, чтобы никто его не увидел, решил немного передохнуть. Омер закурил сигарету и тут заметил, что другие рабочие тоже, как и он, время от времени незаметно отдыхают за этой бетонной стеной. Теперь он начал входить в курс дела и стал понимать, что к чему.

— Куда запропастился этот тип? — донесся до него снизу голос одного из рабочих, нагружавших им кирпичи.

— Какой?

— Да этот новенький...

Омер улыбнулся. С шеи на грудь ему стекали капли пота, красные от кирпичной пыли. Брюки и майка стали грязными.

«Как я в таком виде пойду вечером к Гёнюль? — подумал он. — От меня, наверно, потом пахнет...»

Когда Омер поднимался наверх в восьмой раз, ноги у него подгибались от усталости, и он с трудом волочил их по колеблющимся доскам. Ноги отказывались повиноваться ему и двигались сами по себе. Свалив наконец свою ношу около каменщика, он готов был свалиться здесь и сам. Каменщик удивленно поднял на него глаза:

— Да ты отдохни. Не привык ведь еще...

И откуда они знают о его неопытности? Нечто подобное ему сказал и толстяк, когда Омер спрыгнул с машины. Как ни старайся, а все сразу видят, что ты новичок. И сочувствуют тебе.

После работы Омер взял под мышку свой сверток и незаметно покинул строительную площадку. Он облегченно вздохнул, войдя в баню. Попарившись на каменной лавочке и смыв с себя с помощью банщика всю грязь, Омер одел новое белье, которое купил по дороге, с удовольствием растянулся на тахте и задремал.

Когда он очнулся, большая стрелка часов почти догнала маленькую: было около половины шестого. Он быстро вскочил и оделся. Снова взяв пакет, в котором теперь было завернуто грязное белье, Омер вышел из бани и зашагал в сторону Сиркеджи.

Он побрился в парикмахерской рядом с отелем, где останавливался по приезде. Ему казалось, что он неплохо потрудился и хорошо отдохнул. Он был доволен собой.

Его попытка испробовать свои силы на тяжелой физической работе хотя и не увенчалась полным успехом, но породила в нем приятное чувство. А то, что он смог вдобавок провести ночь на холоде в парке Гюльхане и не замерзнуть, еще больше подбадривало его.

Омер попросил позвать Неджми. Встречаться с рыжеусым дежурным гостиницы ему не хотелось. Завидев в дверях маленького подмастерья и рядом с ним Неджми, он искренне обрадовался и почувствовал облегчение, словно встретился со своим старым, любимым другом. Омер, улыбаясь, пошел ему навстречу, и они крепко обнялись.

— Неджми, отдай куда-нибудь вот это постирать, — попросил Омер, протягивая ему пакет с грязным бельем, — а я завтра зайду.

Простившись с Неджми, он вышел на улицу и долго бродил по городу.

Когда он наконец добрался до улицы, где жила Гёнюль, было уже темно.

За стеклянной дверью комнаты Гёнюль трепетал свет — так в храме горят свечи...

После ужина Гёнюль хотела отдать ему свою комнату, а сама перейти в комнату матери, но Омер, не желая никого беспокоить, настоял чтобы ему постелили на полу в гостиной.

Сейчас он сидел на тюфяке, подложив подушку между спиной и стеной, и смотрел на свет, трепетавший в комнате Гёнюль.

Весь дом погрузился в тишину. На стекле двери, как на экране, появлялись оживавшие в его душе воспоминания, сливаясь в один светлый образ неуловимой мечты.

Находиться между жизнью и смертью и вдруг получить возможность быть так близко, почти рядом с Гёнюль — это было похоже на какое-то чудо, возможное только во сне! И хотя ее тень совершенно явственно двигалась сейчас на стекле двери, он никак не мог этому поверить. Перед его глазами вновь проходили все радости минувших лет, которые так неожиданно были прерваны.

После стольких лет опять, как наяву, он увидел ложу в кинотеатре, загородную кофейню и их самих, крепко прижавшихся друг к другу в темноте. То, что, казалось, навсегда погибло и было похоронено, стало вновь прорастать и возвращаться к жизни.