— — Почему вы так решили?

— Мне мнилось, что благодетельный Закон упрячет его в уютную камеру хотя бы на недолгий срок.

— И не надейтесь, — сказал Билли. — Он докажет свое алиби.

Из глаза Псмита выпал монокль. Он вернул его на место и в изумлении уставился на Билли.

— Алиби? Когда трое зорких мужчин изловили его с поличным?

— Тридцать подручных покажут под присягой, что он в тот момент находился в пяти милях оттуда.

— И судья поверит? — сказал Псмит.

— Ага, — произнес Билли с отвращением. — Ни один судья пальцем члена шайки не тронет, разве уж его к стенке припрут. Политики не хотят, чтобы банды упрятывали за решетку, особенно когда на носу выборы в городской совет. Вы что-нибудь слышали про Монаха Истмена?

— Как будто нет, товарищ Виндзор. Или имя это изгладилось из моей памяти. Так кем был этот святой подвижник?

— Он был первым боссом ист-сайдской банды, до того как ее возглавил Малыш Твист.

—Ну и?…

— Его арестовывали десятки раз, но он всегда выходил сухим из воды. Знаете, что он однажды сказал, когда его схватили и после того, как он проломил голову кому-то в Нью-Джерси?

— Боюсь, мне это неизвестно, товарищ Виндзор. Так поведайте все без утайки.

— Он сказал: «Это меня-то арестовывать? Вы бы полегче на поворотах. Я в этом городе чего-то стою. Да половину политических шишек Нью-Йорка я на их место подсадил!» Вот что он сказал.

— Его салонная болтовня, — сказал Псмит, — видимо, чарует остроумием и отточенностью выражений. И что произошло но потом? Был ли он возвращен друзьям и родным?

— Конечно. А вы как думали? Ну, Джек Репетто не Монах Истмен, но он свой у Паука, а Паук свой у людей за кулисами. Джека отпустят.

— Мнится мне, товарищ Виндзор, — задумчиво заметил Псмит, — что мое пребывание в этом городе разорит меня на шляпах.

Пророчество Билли сбылось полностью. Полицейские сдержали слово. В урочный час они забрали импульсивного мистера Репетто, и он предстал перед судьей. И тогда последовала прекрасная сцена братской любви и испытанной дружбы. Один задругам, смущенно ухмыляясь, но показания давая с непоколебимой твердостью и истовостью, одиннадцать жирно напомаженных юношей с рыскающими глазками занимали место свидетеля и показывали под присягой, что в указанное время милый старина Джек веселился в их компании самым безобидным и законопослушным образом далеко-далеко от улицы, где произошло это прискорбное происшествие. Судья освободил арестованного, и арестованный, столкнувшись на улице с Билли и Псмитом, торжествующе усмехнулся по их адресу.

Билли встал перед ним.

— Пусть ты выпутался, — сказал он яростно, — но либо иди дальше и не пялься на меня, либо полетишь вверх тормашками через Зингер-билдинг. Катись отсюда!

Мистер Репетто укатился.

Таким образом, победа обернулась поражением, и подбородок Билли стал еще квадратнее, а глаза еще более запылали боевым огнем. И кстати: в квадратном подбородке и боевом глазном огне наметилась большая потребность, ибо начался период партизанской войны, какой ни одной нью-йоркской газете еще не приходилось выдерживать.

Первые сведения о ней редакция получила от Уилера, тощего администратора «Уютных минуток». Уилер был человеком, для которого в рабочие часы не существовало ничего, кроме его работы, а его работой было распространение газеты. О ее содержании он понятия не имел. Он пришел в «Уютные минутки» в момент их рождения, но не прочел ни единой строчки ни единого номера. Обращался с ними, как с мылом. Ученые рассуждения мистера Уилберфлосса, брызжущие весельем шутки мистера Б. Хендерсона Эшера, трепетные излияния Луэллы Гранвилл Уотермен — это лежало вне его горизонта. Он был распространителем, и он распространял.

Через два-три дня после возвращения мистера Репетто в лоно ист-сайдского общества мистер Уилер явился в редакционный кабинет с информацией и в чаянии информации.

Сначала он решил удовлетворить собственную жажду.

— Что, собственно, происходит? — спросил он, а затем начал излагать свою информацию. — У кого-то на газету зуб, это точно, — сказал он. — Не понимаю. Я, конечно, сам ее не читал, но не могу взять в толк, почему кто-то мог взъесться на газету, которая называется «Уютные минутки». Только последние дни так и кажется, что выходит она в поселке золотоискателей и ребята ее невзлюбили.

— Да что случилось? — спросил Билли, сверкая глазами.

— Ровнехонько ничего, только стоит нашим доставщикам нос наружу показать, как их избивает хулиганье. Пат Харриган угодил в больницу. Я сейчас от него. Пат сам подраться не промах. Всегда скорее выберет драку, чем футбол. Но такого даже с него хватит. Знаете, что было? Так вот, слушайте все как есть. Пат выезжает со своей тележкой. И в проулке его останавливает кучка хулиганов. Он лезет в драку, тогда шестеро берутся за него, а остальные утаскивают все до последнего номера из тележки. Приходит полицейский, от Пата на земле одни клочья валяются, а вокруг никого, только итальяшка резинку жует. Полицейский спрашивает итальяшку как и что, а итальяшка отвечает, что только сейчас из-за угла вышел и ничего не видел.

Мистер Уилер откинулся на спинку стула, и Билли, чья шевелюра взлохматилась больше обычного, а глаза горели зловещим огнем, объяснил положение дел. Мистер Уилер выслушал его с полной невозмутимостью, а когда рассказ подошел к концу, выразил мнение, что они ребята храбрые.

— Ну, решать вам, — сказал он. — Свое дело вы знаете. Да только надо бы это хулиганье осадить. Если и других доставщиков отделают, как Пата, будет забастовка. Они ж не все ирландцы, как Пат, а все больше итальяшки и вроде того и драться на стороне не любят — им хватает собственных жен лупить и ребятишек с тротуара спихивать. Я-то сделаю, что смогу, чтоб газета доставлялась, тем более что никогда ее так не брали, — но это уж ваше дело. Всего вам хорошего.