— Мы давно должны были вести войну таким образом, — утверждает Онода.

Лейтенант Хаякава считает это оскорбительным.

— Я буду сражаться за честь императора только в честном бою.

— Как? — спрашивает Онода. Но Хаякава оставляет вопрос недостойного воина без ответа.

Сам Онода долгие годы будет изучать мимикрию в природе. Мотыльки, имитирующие рисунок коры деревьев. Рыбы, приспосабливающие свою окраску к речным камням. Насекомые, похожие на зеленые листья. Пауки, словно дьявольские арфисты, натягивающие струны неотразимой мелодии, заставляющей паутину враждебного вида трепетать так, словно в нее попало насекомое. Хозяин в любопытстве спешит проверить сеть, обреченный на верную гибель. Гремучая змея, которая грохотом отвлекает кролика от смертельной опасности. Глубоководная рыба, возбуждающая любопытство более мелких рыбешек светящимся сигналом, чтобы заманить их в ловушку. А как они защищаются? Прикидываются мертвыми — как жук, который ложится на спину. С помощью шипов — подобно кактусам и некоторым деревьям или животным, таким как дикобраз, еж или рыба-еж, к тому же способная раздуваться настолько, что ее не проглотить. С помощью яда—как осы, крапива, змеи, или ударов тока — как электрические угри. С помощью дурно пахнущих химических веществ — как скунсы. Или непроницаемых чернил — как осьминоги. Сбить со следа, перехитрить, мимикрировать — вот чему Онода хочет научиться у природы. Честная или бесчестная — эта тактика подчинена только целям войны. Вместо того чтобы атаковать лоб в лоб с флагом наперевес, он хочет сделаться невидимым, стать неосязаемым сном, дрейфующей дымкой, полной угрозы, чистым слухом. Он должен сделать джунгли больше чем джунглями — зоной особой опасности, затаившейся смерти.

Онода и Симада в последний раз подъезжают на грузовике к импровизированному полевому госпиталю. Ситуация там по-прежнему безнадежна. Раненый, которому Онода дал гранату, едва приходит в сознание. С коек за ними молча следят. Онода паркует грузовик рядом с палаткой. Он и Симада взваливают на плечи тяжелые рюкзаки и достают винтовки. К поясу Оноды прикреплен самурайский меч, хранящийся в семье с XVII века. До сих пор он не расставался с мечом, куда бы его ни забрасывала война Онода и Симада салютуют раненым и бесшумно исчезают в джунглях, раскинувшихся на склонах гор.

Онода и Симада завернулись в несколько полос брезента, который в целях маскировки покрыли грязью, и притаились в джунглях в густом кустарнике на склоне холма. Ночь, далекий грохот артиллерии и разрозненные взрывы накатывают на них волнами, словно море на высокий берег. Снопы трассирующих снарядов прочерчивают в темноте линии. Огонь пульсирует так, словно большой зверь вдыхает и выдыхает жар. Онода чуть отводит мокрую ветку в сторону.

— Тилик. Как мы и предполагали. Это вторжение.

Симада не решается высказать правду вслух, но происходящее само становится правдой, даже если эта правда потом изменится, обретет собственную жизнь: «Мы не разрушили причал».

Онода некоторое время молчит,

— Я полон стыда. Но это уже ничего не изменит.

Симада пытается сказать что-то утешительное.

— Эта атака столь масштабна, гак ошеломительна, что можно не сомневаться: американцы бы все равно высадились, с причалом или без него, с сопротивлением или нет.

На следующий день Онода и Симада поднимаются на вершину одной из гор-близнецов. Вдали, слева от них, виднеется бледная линия океана. Здесь, наверху, японские подразделения вырыли траншею, в которой может укрыться до дюжины солдат. Отбившиеся от части солдаты апатично скрючились на земле, запущенные и разочарованные. Рядом с ними палатка, но в ней никого. Вокруг разбросаны ящики с боеприпасами, разорванный мешок с рисом, кухонная утварь — никаких признаков порядка.

— Кто здесь командует? — спрашивает Онода.

— Мы сами по себе. А я ухожу, — отвечает солдат, который действительно проявляет инициативу и вылезает из траншеи.

У него тоже есть план: на юг, до оконечности острова возле Лоока. Оттуда, с вершины, можно наблюдать крупные передвижения в море на востоке, в направлении Манильской бухты. Противник высадился в Тилике со значительным количеством войск, но американцам важна только северная часть с населенными пунктами Лубанг и Тилик. Однако Онода убежден, что весь остров будет захвачен. Солдат не отвечает и уходит, еще двое вылезают из грязной траншеи и следуют за ним. Онода не может их остановить.

Они отказываются повиноваться. Оставшиеся еще глубже зарываются в траншею, избегая смотреть Оноде в глаза. Какое со противление они смогут здесь оказать, спрашивает он, глядя на их спины. На них будут наступать огромные силы с артиллерией, гранатометами и пулеметами, не говоря уже о поддержке с воздуха американских ВВС. Один из солдат поворачивается к Оноде.

— Вовсе нет, с воздуха нас прикроют наши Императорские ВВС.

С Оноды достаточно. Он вынимает меч и указывает на джунгли.

— Следуйте за мной. Это единственный способ продолжить борьбу. Никто не выживет здесь, наверху, и никто не выживет на юге.

Онода входит в джунгли в самом густом месте. Кроме Симады, никто за ним не идет. Листва еще мгновение шевелится, затем их поглощает зеленая стена.

Время и джунгли. Джунгли не признают времени, они словно браг и сестра, которые стали друг другу чужими, потеряли контакт и связаны разве лишь взаимным презрением. Дни сменяются ночами, но времен года здесь не существует, максимум — месяцы с более или с менее частыми дождями. Вечная, вневременная константа — постоянная битва за солнечный свет, в которую вовлечено все живое и которая не ослабевает даже с наступлением беспросветной ночи. Пение птиц и стрекот цикад — как будто визг тормозов огромного поезда во время экстренной остановки, растянувшейся на часы. Затем, словно по взмаху палочки таинственного дирижера, все резко смолкает, все разом, и хор в испуге задерживает дыхание. Онода и Симада одновременно ныряют в хаос листвы. Птицы молчат. Это знак? Опасность все ближе? Ни звука. И вот птицы снова щебечут, а цикады возобновляют стрекот, все разом, с точностью до доли секунды.