Мы попятились к двери, а Перси остался стоять посреди изолятора, под лампочкой, что висела под потолком. Он шумно дышал через нос, пытался что-то мычать. В общем, ничем не отличался от других заключенных, которых мы определяли в изолятор.

— Чем тише ты будешь сидеть, тем скорее выйдешь отсюда, — на прощание посоветовал ему я. — Запомни это, Перси.

— А если тебе станет одиноко, вспоминай о тех картинках, которые ты так усердно рассматривал в кабинете босса, — добавил Гарри.

Мы вышли. Я закрыл дверь, Зверюга ее запер. Дин стоял на Миле рядом с камерой Коффи. Он уже вставил ключ в замок. Мы все переглянулись, но никто не произнес ни слова. О чем мы могли говорить? Маховик закрутился. Оставалось только надеяться, что все пройдет так, как мы задумали.

— Ты по-прежнему хочешь проехаться с нами, Джон? — спросил Зверюга.

— Да, босс, — ответил Коффи. — Полагаю, что да.

— Хорошо. — Дин открыл первый замок, вынул ключ, вставил его во второй.

— Нужно ли нам заковывать тебя в цепи, Джон? — спросил я.

Коффи обдумал мой вопрос.

— Можете, если хотите, — наконец ответил он. — Необходимости в этом нет.

Я кивнул Зверюге, тот откатил дверь камеры, потом повернулся к Гарри, который нацелил револьвер Перси (сорок пятого калибра) на выходящего из камеры Коффи.

— Отдай все это Дину.

Гарри мигнул, словно мои слова вырвали его из сна, увидел, что держит в руках револьвер и дубинку Перси, и передал их Дину. Коффи уже стоял в коридоре, едва не доставая лысой головой до лампочек, ссутулившись, с висящими словно плети руками. Как и при своем появлении в блоке, он более всего напоминал мне гигантского пойманного медведя.

— До нашего возвращения держи игрушки Перси в ящике стола дежурного, — распорядился я, посмотрев на Дина.

— Если мы вернемся, — добавил Гарри.

— Хорошо, — кивнул Дин, пропустив мимо ушей реплику Гарри.

— Если кто-то зайдет, скорее всего такого не будет, но вдруг, что ты скажешь?

— Около полуночи Коффи начал буянить. — Дин отвечал, как студент на экзамене. — Нам пришлось обрядить его в смирительную рубашку и отправить в изолятор. Если кто-то что-то услышит, то подумает, что это он никак не может угомониться. — И Дин мотнул головой в сторону Коффи.

— А что насчет нас? — спросил Зверюга.

— Пол в административном корпусе просматривает личное дело Дела и список свидетелей казни. Это очень важно, потому что экзекуция прошла не так, как положено. Он сказал, что, возможно, вернется только к концу смены. Ты, Гарри и Перси в прачечной, стираете одежду.

Именно так ответили бы в любом блоке, если б проверяющий недосчитался надзирателей. По ночам в прачечной играли в карты, блэкджек или покер. О тех надзирателях, которые принимали участие в игре, говорили, что они стирают одежду. Обычно за игрой выпивали, иной раз и курили травку. Полагаю, то же самое происходило в любой тюрьме, с того момента как человек изобрел тюрьмы. Когда проводишь столько времени, охраняя нарушителей закона, трудно самому остаться незапятнанным. В любом случае проверять, стирали мы одежду или нет, никто бы не стал. На ночные постирушки начальство предпочитало закрывать глаза.

— Не придерешься. — Я подтолкнул Коффи к своему кабинету и повернулся к Дину. — Если мы попадемся, Дин, ты ничего не знаешь.

— Сказать-то легко, но…

В этот момент костлявая рука высунулась из камеры Уэртона и схватила Коффи за бицепс. Мы ахнули от неожиданности. Уэртон должен был отключиться, но он стоял у решетки, качаясь из стороны в сторону, словно боксер, пропустивший сильный удар, и лыбился во весь рот.

Коффи отреагировал более чем необычно. Он не отпрянул в сторону, лишь шумно втянул воздух сквозь сжатые зубы. Скривился, словно его коснулось что-то холодное и скользкое. Глаза его широко раскрылись, будто Уэртона он увидел впервые, будто они не вставали вместе каждое утро и не ложились спать каждый вечер. А лицо его стало точно таким же, как в тот момент, когда он захотел, чтобы я вошел к нему в камеру. С тем чтобы помочь мне. И еще раз я видел у него такое лицо, когда он протягивал руки, чтобы я положил в них Мистера Джинглеса. Вот и теперь лицо его как бы осветилось изнутри, словно кто-то внезапно зажег лампу у него в мозгу. Только выражение лица было другим. Можно сказать — жестким и холодным, и впервые я подумал: а что произойдет, если Джон Коффи вздумает бежать? У нас револьверы, мы могли пристрелить его, но даже с оружием завалить его — задача не из простых.

Схожие мысли я прочитал и на лице Зверюги, но Уэртон лишь продолжал лыбиться.

— Куда это вы собрались? — спросил он. Язык его заплетался, получилось: «Куд эт овы сбрались?»

Коффи стоял не шевелясь, потом повернулся к Уэртону, посмотрел сначала на его руку, затем на его лицо. Я не мог понять, что означают эти взгляды. Чувствовал, они что-то означают, но понять, что именно, не мог. Что же касается Уэртона, то он меня не волновал. Потом он бы все равно ничего не вспомнил. Как лунатик.

— Ты — плохой человек, — прошептал Коффи, и я не могу с уверенностью сказать, что услышал я в его голосе: боль, злость или страх. А может, все вместе. Коффи вновь посмотрел на руку, вцепившуюся в его бицепс. Как смотрят на насекомое, которое может больно укусить.

— Ты прав, ниггер. — Уэртон самодовольно улыбнулся. — Плохой для таких, как ты.

Тут я понял, что сейчас может случиться что-то ужасное, способное полностью изменить намеченный план, точно так же, как землетрясение меняет русло реки. И ни я, ни кто-то другой не в силах что-либо изменить.