Щенщина, что полулежала в спальне для гостей, привалившись спиной к подушке, поставленной на попа в изголовье, и во все глаза смотрела на гиганта, внезапно возникшего перед ней, ничем не напоминала Мелли Мурс, которую я знал добрых двадцать лет. Сильно отличалась она и от той Мелли Мурс, которую мы с Джейнис навещали незадолго до казни Делакруа. Женщина на кровати выглядела, как психически недоразвитая девочка, которая, выросши, превратилась в ведьму. Некогда гладкая кожа на лице собралась в складки. Правый глаз перекосило, словно Мелинда хотела мигнуть. Правый уголок рта опустился, над синюшной нижней губой желтел зуб. Жидкие волосики облепили череп. В воздухе стоял тяжелый запах человеческих испражнений. Горшок у кровати наполовину заполняла какая-то коричневатая жижа. Мы пришли слишком поздно, в ужасе подумал я. Лишь несколько дней назад мы могли ее узнать. Но опухоль, похоже, слишком быстро увеличивалась в размерах, превратив Мелинду незнамо в кого. Даже Коффи, решил я, ей уже не поможет.

При появлении Коффи на ее лице отразился страх… словно нечто затаившееся у нее внутри узнало врача, который сумеет-таки изгнать его из тела. Поймите меня правильно: я не утверждаю, что в Мелли вселился злой дух, но и не могу полностью отвергнуть эту версию. Что-то в ее глазах, это я заявляю ответственно, что-то выглядело как страх. Думаю, в этом вы можете мне поверить, я слишком часто видел страх в глазах людей, чтобы ошибиться.

Как бы то ни было, страх быстро исчез, уступив место живой заинтересованности. Губы задрожали и изогнулись в некоем подобии улыбки.

— О, какой большой! — говорила она, как маленькая девочка, простудившая горло, потом вытащила руки — мертвенно-бледные, как и лицо, — из-под одеяла и хлопнула в ладоши. — Сними штаны! Я всю жизнь слышала о том, какие у негров длинные концы, но ни одного не видела!

Из груди Мурса, стоявшего за моей спиной, вырвался стон отчаяния.

Джон Коффи не отреагировал на ее слова. Он постоял, как бы наблюдая за Мелли со стороны, потом подошел к кровати, освещенной настольной лампой. Она отбрасывала яркий круг света на белое покрывало. За кроватью, в густой тени, я увидел кушетку, ранее стоявшую в гостиной. Плед, в свое время собственноручно связанный Мелли, наполовину сполз на пол. Там, наверное, спал или дремал Хол, когда мы подкатили к дому.

С приближением Джона выражение ее лица изменилось в третий раз. Внезапно я увидел прежнюю Мелли, чья доброта так много значила для меня все эти годы, а еще больше для Джейнис, особенно после того, как дети улетели из отчего дома и она почувствовала себя одинокой и никому не нужной. Интерес в глазах Мелли остался, но уже интерес человека разумного, осознающего, что он делает и говорит.

— Кто ты? — спросила она громко и отчетливо. — И почему у тебя на руках и предплечьях так много шрамов? Кто так сильно изуродовал тебя?

— Я уже и не помню, откуда они взялись, мэм, — пробасил Коффи, усаживаясь на кровать.

Мелинда улыбнулась как смогла, правый уголок рта дрогнул, но не поднялся. Она прикоснулась к белому шраму, изогнутому, как ятаган, на тыльной стороне левой ладони Коффи.

— Какое это блаженство. Ты понимаешь почему?

— Потому что, если не знаешь, кто ударил тебя, и не выслеживаешь его, ты можешь спокойно спать по ночам.

Она рассмеялась, и в грязной вонючей комнате словно зазвенел серебряный колокольчик. Хол уже стоял рядом со мной, не пытаясь вмешаться. Только из груди с шумом вырывалось учащенное дыхание. Когда же Мелли засмеялась, одна из его рук ухватила меня за плечо. Так сильно, что остался синяк. Я обнаружил его на следующий день, но в тот момент ничего не почувствовал.

— Как тебя зовут? — спросила Мелинда.

— Джон Коффи, мэм.

— Коффи, как напиток.

— Да, мэм, только пишется по-другому.

Откинувшись на подушку, она пристально смотрела на него. Он сидел рядом, глядя на нее, в свете лампы они казались актерами на сцене, здоровяк негр в тюремной одежде и ссохшаяся умирающая белая женщина. Взгляды их слились воедино.

— Мэм?

— Да, Джон Коффи. — Едва слышные слова выскользнули в вонючий воздух. У меня заныли мышцы спины, ног, рук. Я чувствовал, как пальцы Мурса сжимают мое плечо, уголком глаза увидел Зверюгу и Гарри. Они стояли обнявшись — два ребенка, потерявшиеся в ночи. Что-то должно было случиться. Что-то необыкновенное. Каждый из нас знал об этом.

Джон Коффи наклонился над Мелиндой. Заскрипели пружины, зашуршала простыня, и холодная луна заглянула в верхнюю половину окна спальни. Налитые кровью глаза Коффи пристально изучали поднятое к нему увядшее лицо.

— Я это вижу, — говорил он не ей (я так, во всяком случае, думаю), а себе. — Я это вижу и могу помочь. Застыньте… просто застыньте…

Коффи наклонился ниже, еще ниже. На мгновение его громадное лицо застыло в двух дюймах от ее лица. Он поднял одну руку с растопыренными пальцами, словно давая кому-то знак подождать… немного подождать… и тут же его широкие мягкие губы приникли к ее губам, заставляя Мелли раскрыть рот. Я увидел ее глаз, изумленно смотрящий мимо Коффи, потом лысая голова двинулась, заслонив его от меня.

Раздался свистящий звук, словно Коффи высасывал воздух из легких Мелли. Слышался он секунду или две, после чего пол дрогнул у нас под ногами, зашатались стены. Мне не почудилось: все ощутили то же самое, потом каждый упомянул об этом. В гостиной свалилось что-то тяжелое, как потом выяснилось, напольные часы. Позже Хол Мурс неоднократно пытался их починить, но они шли максимум пятнадцать минут и останавливались.

Треснуло стекло в окне, через которое в комнату заглядывала луна. Картина на стене (клипер, несущийся по волнам далекого моря) сорвалась с крюка и упала на пол, стекло, что предохраняло рисунок от пыли, разбилось вдребезги.