– Ох-х-х-х! Европа всегда была небезопасным местом, - посетовал Мертваго при приближении полицейского патруля и предупредил меня. – Стоим, не дёргаемся. Если у них порядки французские, то стрелять они будут без предупреждения.

– Я думал, что только в Америке так, - удивился я.

– Везде так, кроме России и Германии, - усмехнулся статский советник. – Только там сначала предупреждают, стреляют потом, при сопротивлении.

– Что это?
– Переспросил меня переводчик, когда комиссар полиции помацал пальцем резиновую пулю в патроне и задал свой вопрос.

Перед ними на столе лежал разобранный на части ««кольт»» и разряженный магазин. В рядок стояли пять патронов. Шестой комиссар вертел в руках.

Нас в кабинет четверо. Комиссар полиции Льежа, офицер-переводчик, вполне сносно говорящий по-русски, но страшно грассируя. И сержант, который вел протокол, прикинувшись в углу ветошью. Мертваго допрашивали отдельно от меня в другом кабинете.

Мысленно перекрестившись что залетели мы в 1912 год и автоматический ««Кольт»» правительственной модели уже год как появился на рынке. Хоть с этим не палимся.

Отвечаю, как на духу.

– Резина. Вид гуттаперчи.

– Зачем?

– Нелетальное оружие, - отвечаю и тут же поясняю.
– Чтобы не убивать.

– Для чего?

– Для самообороны. Для полицейского задержания важного преступника живьём. Это экспериментальная модель. Наша российская полиция этим изобретением не заинтересовалась.

– А кто изобрел?

– Какой-то американец. Я не помню его фамилии. Ещё у него были большие такие гуттаперчевые пули – показываю пальцами какие, - для помпового дробовика. Как рассказывали для разгона демонстрантов без жертв. Бьет очень больно, но не убивает. И не надо вступать в саму драку, как с дубинками.

– Да уж… - протянул комиссар. – Гастон Утиный нос до сих пор в сознание прийти не может после такой пульки. Шишка на лбу с кулак, к допросу не пригоден, но живой.

– Вот именно. Живой, - поддакнул я. – И готовый предстать перед судом за разбой в отличие от своих подельников.

– Зачем вы в нашем городе, мсье Ковальский?

– Я купил у мсье Демулена партию охотничьих ружей. И уже заплатил за них.

– Что вы собирались делать с этим оружием?

– Увезти в Россию.

– Вы торговец оружием?

– Скорее организатор промысловой охоты, - отвечаю гордо. И ведь ни словом не соврал. Хоть на полиграфе проверяй.

– Так зачем вам не убивать? Вашему спутнику ничего не помешало уложить троих наповал. И пули у него были самые настоящие, как и ««парабеллум»». Только вот калибр странный. Армейский. На гражданском рынке такие пистолеты только под пулю 7,65 миллиметра продают.

– Считайте, что таковы мои личные религиозные взгляды, - ответил я на это, пропустив мимо ушей сентенцию при армейский калибр ««парабеллума»» Мертваго.

– И для этого вы носите в трости шпагу? – ухмыляются.

– Шпага тоже может нанести только ранение человеку вооруженному ножом и заставить отказаться от злого намерения и отступить.

– Однако вы сразу стали стрелять.

– Они обещали нас зарезать. А я этого не люблю. Я купец, а мне предложили невыгодную сделку. Пришлось защищаться.

– Но ваш спутник не столь щепетилен был к человеческий жизни.

– Он дворянин древнего рода, - отвечаю. – Для него честь важнее меркантильных соображений.

– Ладно, подумайте пока в камере. Может ещё чего вспомните. Нельзя просто так убивать людей на улицах Льежа.

– Бандиты - не люди, - выдал я убеждённо.

– Даже бандиты подданные нашего короля. Плохие подданные, но уж какие есть. И смертную казнь в нашем государстве может утвердить только король. Впрочем, может и помиловать.

И комиссар довольно пригладил свои пышные усы.

– Я не успел купить папирос, - пожаловался я.

– Дадите денег дежурному сержанту и вам принесут. – Разрешил комиссар.

Когда в камеру привели Мертваго, тот только спросил меня:

– Не били?

– Нет, - отвечаю. – Вполне даже вежливо разговаривали.

– Ну да, мы же чистая публика, - покивал он в ответ.

Тут мне принесли фирменный полуфунтовый кисет сигаретного голландского табака ««Самсон»», пачку уже нарезанной папиросной бумаги, спички и – что поразило меня до печёнок – всю сдачу с золотой монеты до сантима.

Но сержант остался стоять у раскрытой двери и пристально смотрел на меня. Молча.