Присутствующие зачарованно наблюдали за тремя величественными фигурами, глядя на них снизу вверх. Всполохи света мелькали на окаменевших от захлестнувших чувств лицах. Тэн что-то бормотал; на его лбу проступил пот; он наверняка шептал свои молитвы. Димитрий разинул рот, Матиас вращал белками глаз. Группу Себастьяна за светоносными фигурами Алан не видел, но сам Себ, судя по всему, тоже был потрясен. Его лицо в кои-то веки лишилось невозмутимости и почти гипнотического спокойствия, и на нем проскользнуло по-детски восторженное выражение. Наверное, он все-таки не ожидал, что боги почтят его своим присутствием.

Зазвучал голос Основателей — вопреки ожиданиям, не громоподобный и оглушающий, а мягкий, добрый и мудрый. Не мужской и не женский, не старческий и не молодой. У Алана возникла уверенность, что этот голос звучит вовсе не в воздухе, а непосредственно в уме каждого присутствующего.

— Этот день наступил, — сказал голос, причем было непонятно, какая именно из фигур вещает; или же говорят сразу трое? — Впервые за многие тысячи лет существования мира Оазисов. Двое сошлись на Перепутье Истории. Один желает перемен, другой хранит традиции…

“Это я храню традиции?” — удивился Алан мысленно. Никогда прежде он не считал себя любителем традиций. Во многих делах он был сущим бунтарем; то же утверждал и Эмиль Ламар. Но нет, Основатели правы. Именно он в настоящий момент выступает за то, чтобы все оставалось по-старому и не менялось.

Позиция, которая в большей степени присуща старикам…

— Такое происходило и прежде, — продолжал Основатель, который, видимо, был един в трех лицах, — но никогда не заходило так далеко… Никогда Двое не приходили сюда, в Чертоги Основателей.

— И каково будет ваше решение? — крикнул ввысь Себастьян. Он по-прежнему стоял, поставив одну ногу на ступень выше.

— Решение будете принимать вы сами, поскольку этот мир — ваш. Нас давно нет, осталась лишь наша мудрость, приобретенная ценой пролитых рек крови…

— О какой крови речь?

— О человеческой. Пролитой в ходе бесчисленных войн. Ни прогресс, ни достаток в еде и жизненных благах, ни развитие науки и искусства, ни всеобщее изобилие не смогли остановить страсть людей к убийству себе подобных. Было время, когда предполагалось, что война — суть существования людей, что агрессия — основа человеческой души… И что наша цивилизация рано или поздно обречена на мучительную гибель, которую принесут нам же подобные… Так было. Но только до тех пор, пока не открылась истина.

Основатель сделал паузу, но явно не для того, чтобы кто-либо задал вопрос. Он просто дал слушателям время переварить сказанное и продолжал:

— Истина же заключается в том, что все войны начинаются и поддерживаются не столько алчностью, сколько разным образом мировосприятия… разными культурами… разной жизнью и ценностями. Земля породила великое множество разнообразных культур, некоторые из которых были уничтожены не из-за алчности или властолюбия, а из-за ксенофобии — страхом перед непохожим и чуждым. У нас был способ уничтожить все культуры, кроме одной, но даже тогда это не защитило бы человечество от риска возникновения в будущем новых культур и систем ценностей. И тогда мы преобразовали мир, создав Оазисы — места, где в относительной изоляции процветают все мыслимые и немыслимые культуры и общества. Где есть все. Но нет возможности повлиять на соседей, навязать им свой образ жизни, напасть и развязать очередную войну… И многие тысячи лет мир совершенно стабилен…

— Но он и не развивается! — выкрикнул Себ.

— А ты уверен, что развитие есть благо? Тебе известна конечная цель любого развития?

— Конечная цель любого развития — совершенство!

— Как оно, по-твоему, выглядит?

— Как абсолютная свобода!

— Поверь, Себастьян Келлер, у нас когда-то была абсолютная свобода. Мы умели творить миры и задавать законы бытия, мы зажигали солнца и осушали океаны. Мы летали быстрее и выше птиц, плавали стремительнее и глубже рыб. Мы были богами, пред силой которых склонилась сама природа… Но это не дало нам ничего, кроме боли и страдания.

— Возможно, вы совершили ошибку!

— Возможно, ты прав. Наши ошибки слишком дорого всем обходятся. Но ты, похоже, не беспокоишься об ошибках, верно? И пролитая кровь тебя не пугает? Ты готов перешагнуть через один труп или множество ради достижения своих целей. Когда-то ты убил того несчастного татуировщика из твоего Оазиса Галльфран, затем спровоцировал уничтожение религиозными фанатиками Оазиса Хоу Верден. И душа твоя спокойна и лишь горит жаждой достигнуть конечной цели: свободу всем и каждому вне зависимости от его личных желаний…

Алан не выдержал и перебил Основателя, что само по себе было жутким богохульством:

— Себ! — крикнул он. — Так это ты убил татуировщика? Ты сказал, что его зарезали в пьяной драке!

— И не соврал, — усмехнулся тот. — Его действительно зарезали в пьяной драке. Мы с ним напились и подрались. Ты не можешь обвинять меня во лжи.

— Ты ввел меня в заблуждение! А это и есть ложь! Наверное, ты и Ингвара пытал умышленно?

— Ты сам себя ввел в заблуждение, мой старый друг. А я… Что касается меня, то я всегда знал цену силы. Одним она дается при рождении — просто потому, что им повезло, — он выразительно глянул на Алана, и тот вспомнил, что стоило Себу знакомство с Тварью Дебрей, — другие достигают ее ценой большой боли, потерь и мучений. У всего есть цена: Пилигримы не знают покоя дома и семьи, а Оседлые — вкуса свободы странствий… Я нарушил тысячелетний порядок — но не для себя, а для всех людей. В моем мире привилегии будут раздаваться не при рождении, как это происходит сейчас. Если кто-то пожелает странствовать, он будет странствовать; если кто-то захочет сидеть на месте, то будет сидеть на месте. Никакой несправедливости. Никакого насилия.