— Ну, молчу, молчу! — извинялась Настасья Григорьевна.

Наконец был ещё в Москве счастливый человек. Заправило самокрутки и главный деятель — Хрущёв. Князь полюбил его теперь почти не менее Бориса и намекал уже часто, что хотел бы быть ему не чужим, а дедом.

— Хоть бы не родным, а всё ж таки дедом желал бы вам быть! Да нельзя! Ничего не поделаешь! Невозможно! — И князь хитро ухмылялся. А Хрущёв понимал намёк и знал как поступить, чтоб назвать князя дедом.

Но он выжидал и ни разу не обмолвился, к удивлению князя, видевшего, что он влюблён в Агашу со всем, пылом юноши.

"Неужели приданницу разыскивает? — думал Артамон Алексеевич. — Эх, кабы знал глупый, что она у меня богатая будет. А сказать ему про это — не охота. Что ж его покупать. Взял бы бедную — я бы его больше полюбил».

А Хрущёв молчал по совершенно иным причинам. Его родной брат Пётр, вместе с Гурьевыми, не выходил у него из ума. Хрущёв опасался, что над болтунами всякий день стрясётся беда... Доберутся до них на Плющихе и до их вранья и пойдут они на допрос. Тогда, конечно, и он сам, родной брат этого болтуна, не минует допроса в качестве очевидца и свидетеля их сборищ и их всех глупостей на словах и на деле.

"Хорош же я буду жених тогда, как начнут меня таскать в свидетели, да опрашивать, — думал Хрущёв. — Только Агаша будет разливаться по мне, считая и меня причастным к этой глупости. Ведь преступник и свидетель для неё и для Настасьи Григорьевны — одно и то же! Лучше обождать! Как уйдёт отсюда гвардия, а брат с Гурьевыми уберутся в Питер, так я и объявлюсь".

И Хрущёв, бывая всякий день у князя в доме, всё более ему нравился своею рассудительностью и смелостью и даже шутками и остротами — и при намёках князя на брак с Агашей всё более избегал высказываться.

Князь всячески пытал молодого человека, но ничего не мог понять.

"Жениться, — раздумывал князь, — не прочь, говорит. Богатой не только не ищет, но прямо сказывает, что не хочет, чтобы жена была богаче его. Зазнобушки нигде у него другой нет! На Агашу все глаза свои просмотрел! А станешь ему говорить стороной — увёртывается и отлынивает... Что за притча?! Ума не приложу".

А Хрущёв, понимавший и видевший это недоумение князя, думал про себя:

"Да. Знал бы ты, какой у меня братец тут в Москве есть и чудит на Плющихе. Кабы ты знал, так не удивился бы. Вот не ныне, завтра могут их накрыть, а меня в свидетели затаскают. Пообедать порядком да выспаться не дадут. Ведь родной брат. Я не мог не знать про него — всего его празднословия да всех фокусов. Дай срок — уйдут в Питер, дня не пропущу. Сам с тобой заговорю об Агаше".

И благодаря этой помехе в брате Петре для его счастья, Хрущёв постоянно думал о сборищах в доме Гурьевых.

Борис, конечно, забыл и думать о них. Только раз, на третий день после своих визитов по городу с молодой женой, ради приглашений на пир в доме князя — Борщёв вспомнил о Плющихе.

— А что наши врали? — спросил он у друга. — Неужто всё ещё переливают из пустого в порожнее?

— Переливают! — сказал Хрущёв досадливо. — Но только, братец мой, порожнее стало наполняться уже. Вчера заходил я и брата усовещевал, даже стращал этим.

— Чем?

— А тем, говорю, что переливая всё одно и то же из пустого в порожнее, они всё-таки порожнее верхом ухитрились накачать. А тут одна капля лишняя — и чрез край хватит.

— Ну, туда им и дорога. Засадят в крепость, посидят годик и вышколятся — выйдут умнее на волю.

— А я?..

— Что ты!

— Я виноват?

— Да тебе то что ж до них?

— А во свидетели таскать будут!

— Ну посвидетельствуешь не ложно.

— А коли я свататься хочу! Жениться! — взбесился Хрущёв. — А тут из-за них жди у моря погоды!

— Ты, да жениться! На ком? Господь с тобой. Это только дедушка такую пустяковину надумал. Какой ты муж! — рассмеялся Борис. Но, к удивлению своему, он увидел, что Хрущёв обиделся и не простясь с ним ушёл.

На званый пир князя Лубянского праздновать замужество его дочери, хотя и после самокрутки — съезжались гости. Все экипажи должны быть останавливаться у ворот и гости, волей-неволей, выходили и шли пешком чрез большой двор его палат, так как весь он был заставлен столами с угощеньем для москвичей и с соседних, и с дальних улиц. Впрочем между воротами и главным подъездом был сделан чрез весь двор крытый навес в роде сеней и обит красным кумачом. Проход этот был придуман князем и на случай ненастья, и кроме того с целью — чтобы никто из гостей не обиделся на хозяина. Нельзя было из приличия заставлять дворян выходить из экипажа у ворот, так как это требовалось всегда по стародавнему обычаю только от купцов или от мелких помещиков, — однодворцев. Следовательно, равняя этот раз дворян с купцами поневоле — князь должен был придумать у ворот и чрез весь двор временный красный подъезд и переход.

Несмотря на это, всё-таки, многие бурчали, выходя из карет. Однако никто не вернулся, не желая лишать себя угощенья, а главное, ради любопытства видеть, что будет, и ради возможности сказать, что был тоже у Лубянского на пиру.

Двор по бокам деревянного помоста и прохода был уже полон народом. Разумеется, ближайшие соседи пришли раньше и заняли места. Густая толпа народа на улице залила высокую ограду вплотную и ожидала не очистится ли место. Экипажи с трудом пробирались по улице, и со стороны площади, пространство, покрытое любопытными и зеваками, походило на ярмарку в воскресный день.