Шрифт:
– К но-о-гип!
– Сенька орет, а Палон на плечо.
– На пле-е-чо!
А Палон Палоныч по роже.
Мучились, мучились так оба они, потом их-высок и спрашивает Сеньку:
– Сенька, ты как понимаешь: герой твой командир али нет?
– Так тошно, ваш-высок,- Сенька ему отвечает.
– А, тебе тошно? Тошно? Тошно стало, сукин сын!.. Значит по-твоему: нет?
– Никак нет, ваш-высок?
– Ага-га! Никак нет?!.
Никак не подладится, выбился Сенька из сил: нужно б сказать никак нет, а выходит так точно.
– Ну, брат, я тебе покажу, какой это такой никак не-ет!
– Так тошно, ваш-высок!
Совсем спутался Сенька, должно быть, тоже от мухи.
– Исполняй приказанье,- кричит командир,- спать укладам, сам спать ложись, а к утру вынь да подай мне десять аршин немецкой колючки: поглядим, как ты сам есть герой?
– Слушаю, ваш-высок!
– выпучил Сенька глаза.
– А не достанешь,- кричит их-высок,- обе ноги в рот запихаю!
– Слушаю, ваш-высок.
Снял Сенька с их-высок брюки, стянул сапоги и в походную кровать повалил, как борова на опалку. Захрапел Палон Палоныч в обе ноздри, а сам в сонной руке крепко держит бутылку, побоялся на столе на ночь оставить, как бы не вылакал Сенька.
– Вы, ваш-высок, пробочкой, а то подумаете опять на меня...
Прильнул Сенька к горлышку; командир ничего:
– Не пропадать же добру,- Сенька ему говорит и пробку в горлышко сунул.
Сел Сенька о-за-край командирской кровати и задумался о солдатской судьбе. Хватануть нешто ему тоже метлом? Теперь на нем до утра молоти - не проснется.
– Ишь, што с пьяна придумал.
Хорошо знает Сенька, что Палон пошутил, да Сеньке теперь не до шуток: хочется ему коман-дира в дураки усадить!..
* * *
Утром проснулся Палон; глядит: Сеньку митька-прял. Нет Сеньки.
Сапоги стоят нечищенные, а на брюках лежит помело. В руке, смотрит, бутылка, и горлышке пробка, а в бутылке нет ничего.
– Сенька,- кричит их-высок.
– А я,- рассказывал Сенька, хитро прищуривши глаз,- с колючкой, десять аршин, отбил камнем с намотки, за дверью стою, дверь припер сапогом и сам хоть бы хны. Подошел их-высок, хвось в дверь пустою бутылкой:
– Сенька! Мошенник!
– кричит,- отпирай!
Как бы не так, посиди, Сенька портки выжимает от двинской воды. Промучил так я его часа два, инда жалко уж стало... Слышу в трубку дудит,догадался, я в блиндаж, их-высок ко мне с кулаками, а я ему проволоку тычу под нос.
– Приказание ваше исполнил, ваш-высок.
– Что ты, смеешься, кобель?
– Никак нет,- говорю,- выш-высок приказали.
– Да ты, дурень, принял нешто в сурьез?
– Так тошно,- говорю,- видите мокрый...
Ну и начал я ему Петра Кирилова заправлять, какие у немцев окопы на том берегу, да как вода холодна в этой Двине, да как страшно к немцам ходить, хотя у них в окопах один человек на две версты. В полухмеле поверил.
– Ну, ладно,- говорит их-высок,- другой раз в зубы получишь, а сейчас приставлю за храбрость к кресту, ставь заливуху,- вспрыснем награду!
– Теперь, брат ты мой,- всегда прибавлял Сенька, тыкая в беленький крестик,- меня только царь разжаловать может и то если с музыкой, а без музыки даже никак невозможно: потому кавалер!
– Жулик ты, Сенька, а не кавалер,- сказал тогда ему Иван Палыч.
– Иван Палыч, дураки чай пить пошли и нас с тобою позвали.
Иван Палыч взял Сенькин крест и себе приколол.
– Идет,- Сенька ему говорит,- как цепочка купцу...
Намекнул было Иван Палыч Палону на счет того, что Сенька крест получил незаконно, да Палон так на него поглядел, что Ивану Палычу вспомнить чудно, и сейчас он хорошо не знает, что это Сенька все врал, аль и вправду он за Двину за немецкой колючкой полночью плавал?
– Сенька хоть жулик, а все же не трус!
– задал себе Иван Палыч задачу.
Должно до полночи так промечтал Иван Палыч и забыл совсем, что сидит на кладинке в окопе. Вскочил он только, когда в стороне вдруг словно скрестились две огненных пики, словно это наехал казак на мадьяра и пики у них на скаку перевились концами, а над головой разорвалась большая граната. Ветер так и хлестнул под затылок. Фуражка с головы сорвалась и полетела кверху, в темную муть, ворот сам у шинели поднялся, как шерсть на спине у собаки, и Иван Палыча кубарем покатило к блиндажу. Насилу дверь и него отворил, ветер так и свистит, так и крутит и хлопает громко шинель-ной полой и задирает ее, как юбку у бабы. Еле вошел в блиндаж Иван Палыч.
– Тебе, Иван Палыч, Сенька два раза звонил,- говорит ему Прохор, выстави бороду из-под шинели,- просил передать, что у него никаких происшествиев нет.
– Жулик,- Иван Палыч сказал. Лег рядом с Пенкиным и тяжело, словно лошадь, вздохнул:
– Спокойного сна Прохор Акимыч!
– Спокойного сна, Иван Палыч!
По блиндажу, слышно сквозь земляной трехаршинный настил, забарабанил град-барабанщик в тугой барабан, засвистал в отдушину ветер, и на оконной дырке на стеклах в зеленом отсвете зарницы, распластавшей крылья в полнеба, повисли дождинки, как слезы на мутных, безумных глазах.