Долго не мог Иван Палыч заснуть. Мельтешатся в голове какие-то крючки да заковырки, о чем и голову то трудить бы не стоило, потому что сам Иван Палыч не в силах понять их и разрешить. Вертится с боку-на-бок Иван Палыч, а не может заснуть.

– Перед бедой что ли,- думает Иван Палыч и на оконную дырку глядит: полыхает в дырке зеленый петух и бьется зеленым крылом и, разгребая песок возле окна, песчинками стучит в стекла, и по мутному стеклу стекают дождинки и светятся призрачным светом. Солдаты поленницей лежат на нарах рядами, серые шинели на них, как валуны под дорожною пылью, только в изголовьях из-под воротов выпячены бороды, и бороды словно тихий ветер колышет и перебирает руками, заострились, как у мертвецов, кверху носы, а в ногах торчат грязные, вымазанные желтою глиной сапоги,- по блиндажу идет задушенный тяжкий храп, и с храпом мешается булькающий свист из ноздрей.

– Один только я не сплю,- думает Иван Палыч,- будто мне надо больше другого. Вот чортова служба... Теперь, уткнувшись в бабу, спал да спал бы на печке.

Рядом с Иван Палычем - Пенкин, лежит, словно связанный, не всхрапнет, не перевалится с боку-на-бок, только изредка с его стороны из-под шинели слышится глубоко задержанный вздох.

– Прохор Акимыч,- тихо спрашивает Иван Палыч,- Прохор Акимыч, не спишь?

– Сплю, Иван Палыч, сплю и тебе того же желаю.

– А мне что-то не спится. Лезет в голову разная фальшь, никак не могу отвертеться.

– Сходи, помочись, небось чаю надулся.

– Нет, я на ночь пью осторожно. Как ты думаешь, Прохор Акимыч,- скоро?

– Что, скоро?

– Скоро Бог о нас вспомнит, сукиных детях?

– Вон ты о чем, Иван Палыч... Об этом солдату думать не надо: можешь мозги сшевельнуть!

– Уж больно, братец ты мой, надоело.

Иван Палыч сплюнул, не подымаясь, через шинель, губы отер бородой и к Прохору опять повернулся.

– Ты, Прохор Акимыч, вот что скажи, ты в писаньи гораздый: там что, об этом нет ничего?

– Спроси вон у Тихона: он с библией спит.

– Что Тихон: дня по три в книгу смотрит, а видит в книге одни фиги-миги. Ты бы вот, Прохор Акимыч, что мне сказал!

– Про писание?..

– Да!

– Человек за писанием стоит кверх ногами.

– То-есть, как это, Прохор Акимыч?

– Понимать надо, значит, под титлом.

– Под титулом?

– Да, наоборот!

– А ты, Прохор Акимыч, сам как смекаешь?

– Я, Иван Палыч, понимаю все пополам: одна часть мне, часть благая, а другая - рогатому чорту.

– А ведь есть чорт, Прохор Акимыч?

– Существует!

– Откуда только он взялся, ведь Бог его не творил?..

– Чорт сам завелся!

– Должно, Прохор Акимыч, это он и выдумал всю эту штуку?..

– На войне дурь из народа выходит, как дым из трубы.

– Выйдет! Хошь бы я, что мне - надо больше другого?

– Ты, Иван Палыч, начальство,- не в счет! У тебя эна нашивка одна чего стоит.

– Язвило ты, Прохор, с тобой и поговорить, как с человеком, нельзя: на одном слове стушуешь!

– Ты сам, Иван Палыч, кадыком любого проткнешь!

– Дался тебе мой кадык! Но коли так: ты, Прохор - на дверь, а я - на окошко.

– Пятки вместе, ножки врозь!

– Не задевай, когда говорят с тобой, как с человеком.

– Я сплю, Иван Палыч, сплю, и тебе того же желаю.

– Па-ошел!..

От обиды даже привстал Иван Палыч. Нащупал трубку под головами и долго прилаживал, хмурясь в Прохоров бок, кремень и огниво, потом высек сердито, положил жгут на махорку, запыхал и через трубку на пол глядит. Трубка ли то запыхала, оттого, что шибко тянул в нее Иван Палыч, полыхом ли то полыха-ло в оконную дырку, отдаваясь по всем углам блиндажа и освещая на миг спящих солдат не живым призрачным светом,- только показалось Иван Палычу, что посреди блиндажа будто ходит сама, низко над земляным полом, его, защитного цвета, фуражка и мигает ему кокардой, словно глазком.

– Что за шут,- сперва подумал про себя Иван Палыч.

Фуражку Иван Палыч всегда клал в ноги под нары, а сапоги не скидал почти никогда, а если и скинет, так непременно в изголовье положит, чтобы, в случае тревоги, не перепутать с чужими. Глядит Иван Палыч пристально, трубку изо рта уронил на колени: - фуражка так вот и кружит вьюном, а рядом с фуражкой тоже кружат два сапога, друг на дружке у них голенища, а из голенищ портянки торчат, как заячьи уши.

– Сапоги вроде как Прохора, у него лишняя пара, а фуражка моя,- опять думает Иван Палыч,- глаза - как лупленые яйца, руки, как у вора, на голове жидкие волосенки на лысине кто-то перебирает холодной рукой.

– Прохор Акимыч, а Прохор Акимыч?
– шепчет Иван Палыч,- вставай: дело-то, братец, неладно!

– Что ты еще, полуночник?
– из-под шинели сердитым шопотом спрашивает Прохор.

– И сам не пойму, что такое: по блиндажу ходят твои сапоги, а с ними моя, должно быть, фуражка!

– Чорту впору все уборы! Ложись, Иван Палыч, да спи.

– Брось, Пенкин, глянь, ради бога.

– Ну?

– Такого еще не бывало от роду!

Прохор тихонько привстал, полыхнул в оконце петух зеленым хвостом с синим отливом, и Прохор из-за ворота смотрит, куда Иван Палыч ему кажет рукою.