У Кабанова была грузная расплывшаяся фигура, при этом, как я успел заметить, он слегка прихрамывал на правую ногу.

— Это у вас после ранения?

Он не сразу сообразил.

— Что?! А, в смысле — нога?

— Да. Вижу, прихрамываете. В ногу ранили?

— Если бы… Меня куда только ни ранило: и в грудь, и в спину, и в руку, а вот по ногам больше повезло — ни одной царапины за всю гражданскую. Это у меня после Сиваша началось, когда мы его в ноябре двадцатого через брод форсировали. Врачи говорят — ноги застудил.

Прихрамывая, он довёл меня до филёнчатой двери, на которой канцелярскими кнопками был прикреплен бумажный листок с надписью «Оперативная часть 3-го района».

— Всё никак руки не доходят нормальную табличку сделать, — вздохнул Кабанов и толкнул дверь.

За ней находилась большая и холодная комната, в которой пятеро мужчин разных возрастов сгрудились возле шестого — высокого, вихрастого, фигурой и крупными чертами лица напоминавшего Маяковского.

Я понял, что он рассказывает анекдот.

— Стоит, значит, мужик на трамвайной остановке. Тут к нему подходит его сосед — еврей. Спрашивает: что делаете? А мужик мнётся, не знает, как ответить, чтоб не обидеть. Скажу — трамвай ожидаю, неправильно поймёт. Трамвай поджидаю — та же история. Наконец, придумывает, как выкрутиться: я, говорит, трамвай подъевреиваю.

— Что, Савиных, всё анекдоты травишь? Другой работы нет? — хмуро спросил Кабанов.

Похожий на Маяковского разом посерьёзнел:

— Так это, Семёныч, минутка свободная выдалась, вот и решил ребятам анекдот рассказать.

— Считай, что на этом твой отдых закончился. Вот, знакомься — я тебе стажёра привёл. Зовут Григорием, фамилия — Бодров. Товарищ только сегодня поступил к нам в отдел. В розыскном деле не новичок. Раньше работал в омском уголовном розыске. Прошу его не обижать и постепенно вводить в курс дела.

Закончив напутственную речь, Кабанов развернулся и вышел из кабинета. Похоже, на этом официальная часть закончилась.

Я дружелюбно улыбнулся:

— Гриша.

Савиных с обречённым выражением лица подошёл ко мне.

— Рома. С остальными я тебя потом сам познакомлю.

Я пожал ему руку.

— Это правда, что ты брат Шора? — спросил он без особого энтузиазма.

— Правда, троюродный. Из Могилёва.

— А где в уголовном розыске служил?

— Год в Омском угро оттрубил, после того, как из армии демобилизовали.

— Ушёл почему?

— Не ушёл — ушли. Под сокращение попал. Сначала в Могилёв к своим вернулся, потом Осип предложил сюда перебраться, сказал, что с работой поможет. Ну и в общем — помог, — изложил я нашу легенду.

— То, что у тебя уже есть опыт — хорошо! Только надо понимать: у вас в Омске было своё, у нас, в Одессе, своё. Эта, как её…

— Специфика, — подсказал я.

— Точно. Поэтому вперёд батьки в пекло не лезь, делай только то, что говорят.

— Как скажешь, Рома. А где братец? Что-то не наблюдаю его сегодня… — осмотрелся я.

— Хорош родственничек, — хмыкнул Рома. — Даже брательнику ничего не сказал. Его в Севериновку вчера вечером отправили.

— Надолго?

— Как пойдёт. Да ты не обижайся на него — некогда ему предупреждать было. Барышев дал полчаса на сборы, и покатил наш Осип в Севериновку с тревожным чемоданчиком в руке. Даже домой не забежал. Служба такая. Или у вас в Омске по-другому было?

— По всякому бывало. И так тоже. Куда меня определишь?

Савиных неопределённо пожал плечами.

— Стол на тебя, пока не выделили. Давай за мой присаживайся. Вон, табуретку возьми. Авось не подерёмся.

Я как послушный ученик взял табуретку и поднёс её к столу нового «шефа». От меня не укрылось, что на столешнице лежат сразу несколько папок от уголовных дел.

— Чем будем заниматься? — с готовностью спросил я.

Тот указал на папки.

— Да любым делом. На выбор.

Я потянулся к самому пухлому тому, однако Рома меня остановил.

— Да что ты всё буквально в лоб воспринимаешь! Рано тебе ещё в одиночку работать. Смотри за мной и учись.

Внезапно единственный телефон в отделе, повешенный на стену, издал пронзительную трель.

Савиных скорчил недовольную мину и встал из-за стола, чтобы подойти к телефону.

— Уголовный розыск третьего района. Слушаю. Хорошо, пусть заходит.

Наставник вернулся за стол.

— Не успели старые дела разгрести, как, кажись, новое привалило.