Рокки не очень поняла, о чем я говорю, но всё же вставила:

– Лукреция, слышишь? Я приеду за бабушкиными вещами. Возьму кое-что на память.

– Да на здоровье, мы уже всё в её каморке перетрясли: в этом хламе нет ничего полезного, а вакцина там и рядом не валялись – сбрендившая действительно развеяла миллиардное наследие одной семьи и непостижимое наследие целого человечества по ветру. Вернее, по воде, – очередной истерический смешок, – ну ты поняла…

Рокки резко нажала на отмену вызова и, встретившись со мной взглядом, выдала:

– Прости, но слушать дурака опасно для психологического здоровья. – Я замерла, ничего не ответив, пытаясь переварить всё услышанное, пытаясь собрать разбитое стекло обратно в вазу, образ которой уже начал стираться из моей памяти… Рокки, видимо, решила помочь мне выйти из оцепенения: – Слышала: оказывается, не ты о них заботилась всю свою жизнь, а они о тебе. Хорошо устроились, а?

– У меня ничего не осталось для тебя… – Не своим, совсем потерянным голосом, доносящимся словно из недр самого подсознания, пробормотала я. – Денег нет. Вакцины нет – я всё вколола себе…

– И правильно поступила. – От услышанного мой взгляд резко сфокусировался на лице стоящей передо мной девушки. На меня как будто смотрела я сама, только более сильная и по-хорошему “острая” версия.

– Я вынесла тебя за рамки завещания. Вспомнила о тебе запоздало, поэтому завещание было оформлено криво, поэтому они сейчас считают, что имеют не моральное, но юридическое право отобрать у тебя твою долю…

– Ну, могу тебя порадовать парочкой плюсов, – выставив перед собой руку, она начала загибать пальцы. – Первое: ты всё же приписала моё имя к завещанию, а это уже очень многое значит – значит, ты меня всё же не забыла, – да как она может думать, будто я могла забыть её?! – Второе: я не нуждаюсь в подачках, наследствах и в чём-то подобном, то есть бесплатном. Так что всё в полном порядке.

– Ты можешь отсудить у них сто пятьдесят тысяч…

– Не интересует.

– Почему нет?

– Ценю своё время и нервы выше денег. Ещё вопросы? – В ответ я только поджала губы. – Нет? Отлично. Можешь оставаться у меня столько, сколько тебе понадобится…

– Я не могу обеспечить тебе богатую жизнь, так еще и отберу у тебя возможность сдавать комнату?

– Нельзя отобрать то, что отдается добровольно.

– Мне не нужно задаром.

– Что ж, в этом мы, очевидно, похожи. Но и предложить ты мне ничего, кроме своей компании, как я понимаю, не можешь. По-моему, это значит, что ты предлагаешь мне бесценность в обмен всего лишь на крышу. Да, как ты уже должна была догадаться, на данном этапе моей жизни мои финансы поют романсы, из-за чего я и решила сдавать комнату, но ничего, я что-нибудь придумаю, только… – Она замялась. Как может “мяться” лишь интроверт, пытающийся выразить тёплое чувство по отношению к другому человеку. – Оставайся. Если, конечно, желаешь. Комната чистая, есть свежее постельное белье…

От мук выражения искренне-теплых эмоций её спас внезапный дверной звонок. Я осталась стоять на месте с широко распахнутыми глазами, а Рокки, почесав мочко уха – телодвижение, которое выдавало испытываемый ею психологический дискомфорт, – резко развернулась и направилась к двери. Стоило ей приоткрыть её – дверь имела цепочку, – как из подъезда послышался громкий женский голос:

– Здравствуйте! Я Тина.

– Кто?

– Тина! Я звонила вам по объявлению. Мы договорились встретиться сегодня вечером.

Рокки посмотрела на свои электронные наручные часы:

– Вы опоздали на полчаса.

– Но вы ведь дома.

– Да, но комната уже сдана.

– Чё за фигня? А позвонить предупредить нельзя было, чтобы я не тащилась в эти трущобы?! – последний вопрос заглушила захлопнувшаяся дверь.

Рокки развернулась и посмотрела на меня:

– Мы бы не ужились. Её накладные ресницы не подходят трущобскому интерьеру. Давай, я помогу тебе.

С этими словами она вдруг взяла мой чемодан и уже хотела пройти с ним вглубь квартиры, но меня внезапно взорвало:

– Ты меня вообще слышишь?! Я совсем всё вколола себе – вакцины Боффорта больше нет! Денег у меня тоже нет! Я не смогу заплатить даже за твою комнату!

– Миллиардное состояние или молодая бабушка? По-моему, выбор очевиден.

– Да что с тобой такое?

– Ты ведь мой предок. Верно, шестнадцатилетний ты подросток?

– Мне двадцать…

– Мне по барабану, сколько тебе сейчас. Какой бы соплячкой ты ни выглядела, ты – моя родная бабка. Значит, ты должна понимать “что со мной такое”. Ведь прежде понимала.

– Да, но с тех пор ты так изменилась.

– Мы обе изменились, – она с тяжелым вздохом резко опустила чемодан обратно на пол. – Не хочешь выпить?

– Выпить? – я откровенно растерялась.

– Тебе же по биологическому возрасту есть восемнадцать?

– Мне… Двадцать, – округлив до предела глаза, в третий раз назвала свой нынешний возраст я.

– Надо же, – она уперлась руками в бока и со странным выражением лица сдвинула брови.

– Что?

– Теперь я на пять лет старше своей бабки. Мне точно нужно выпить после всей этой пурги: возвращение предка в мир живых в теле подростка, проёбаное наследство в сто пятьдесят кусков, отмена финансово выгодной сдачи комнаты посторонней истеричке, чтобы по ставке в ноль баксов сдавать эту комнату родной истеричке – вот это я понимаю, умение наслаждаться жизнью.