«Мы ваши родственники, ваш папа, наш отец, умирает, мы просим вас поехать к нему попрощаться, это его последнее желание».

Она замолчала. Миша хотел крикнуть им, что ему не нужны новые родственники и объявившийся папа, что он всегда желал ему сдохнуть в страшных судорогах, ему хватает своей семьи и чужого ему не надо.

Миша уже открыл рот, но не сумел выговорить ни слова; будто откуда-то ему пришел какой-то сигнал, и тогда он безмолвно пошел за ними к машине.

Пока они ехали в клинику, Лия (так звали девушку) рассказала, что их отец лежит с инсультом и говорить не может; она еще рассказала Мише, что отец часто говорил своим детям о нем; он первые годы часто писал его маме, но та не отвечала; он отмечал его день рождения много лет, говорил детям, что у них в Москве живет брат и он умный и талантливый.

Миша слушал эти слова, и они ему казались бредом, он не понимал, кто эти люди, которые называют себя его родными, он не понимал, зачем он идет к незнакомому, чужому старику, умирающему в чужой стране; человек не может умирать два раза, он своего отца давно похоронил, и ему нечего делать в царстве мертвых, у него и так там уже все, кого он любил; но он ехал — со страшным, губительным интересом; он в какой-то момент захотел увидеть раздавленного болезнью старика, посмотреть на причину своих страданий, потешить свою месть, увидеть возмездие человеку, ядовитая кровь которого не давала ему жить все эти годы.

Они приехали и пошли огромной лестницей на четвертый этаж, где была реанимация, перед входом в палату он вздохнул, но вошел решительно.

На высокой кровати лежал старик, большой крупный человек с серебряной бородой; лицо его было спокойным, и глаза были прикрыты. Лия подошла к кровати и, встав на колени, поцеловала старику руку, старик открыл глаза, и Миша понял, что тот его видит и понимает, кто он.

От его взгляда в Мише что-то вспыхнуло, забурлило, щемящая жалость пронзила его, и он заплакал, страшно, содрогаясь плечами, не стесняясь, завыл, как воют евреи на молитве в особые минуты, он встал на колени рядом с Лией и поцеловал руку своему папе, которого он так ждал многие годы, которого он ненавидел и любил; слезы лились водопадом — все слезы, которые он держал в себе все эти годы, выливались из него; дамба, которую он возвел титаническими усилиями, рухнула, и слезы затопили всю его душу, он плакал — за маму, за себя, за этого старика, который лежит неподвижно, он плакал за всех.

Его брат и сестра, Лия и Дан, тоже рыдали; плакал и Моше — так, оказалось, звали его отца.

А потом стало тихо. Прерывистая линия кардиограммы на экране стала прямой; прибежали врачи и сказали, что старик отмучился; скоро Моше увезли, и дети поехали в дом, готовиться к обряду.

Когда они вошли, силы оставили Мишу, и он упал на крыльце; начался переполох, завыла сирена, и его увезли в клинику с инсультом.

Он был в коме все семь траурных дней, а когда очнулся — понял, что правая сторона его тела умерла. Он всегда считал эту сторону маминой, ребенком он всегда спал справа от матери; и эта сторона отказала первой, так же, как мама умерла первой.

После двух месяцев безнадежной борьбы врачей за мертвую часть его тела Мишу выписали, и он попал в дом своего отца, в его комнату с окном-дверью на крышу, где тот любил сидеть вечером и ночью.

Миша чувствовал, что теперь, когда мамина, русская, часть в нем умерла, ему стало спокойнее.

Когда он полз в туалет, держась за коляску, он нес на здоровой руке и ноге мертвую часть своей русской души. Он не чувствовал ее веса, папина воля придавала ему сил.

Теперь, когда и мама, и папа оказались на небесах, у него тлела в душе тайная надежда, что они там уже встретились и уже все друг другу сказали, поплакали и помирились, он чувствовал, что они помирились, и ему было вдвое легче, чем раньше, когда он еще стоял на двух ногах, носить свое полумертвое теперь тело; две половинки его души наконец уравновесились; и несмотря на весь ужас произошедшего, он был счастлив тому, что нашел отца.

Его часто возят на кладбище, где стоит простой камень, на котором выбиты цифры, а под ними на иврите — имя человека, которого он, оказывается, любил всю жизнь.

Мой «Фейсбук»

У меня в «Фейсбуке» 164 друга, знаю я лично человек 60, общаюсь периодически с семью человеками, остальные люди — виртуальные знакомые, нажал на кнопку — и вы друзья, надоело — убрал друга.

В нормальной жизни такое невозможно, даже первая жена, образ которой растворился в тумане, не отпускает, хотя бы тем, что дочь и внуки похожи на нее.

Я в армии как-то раз невольно обидел человека, а потом тридцать лет переживал, потом мы встретились на дне рождения общего знакомого, и он меня даже не вспомнил; я нес крест своего проступка, а он даже не вспомнил, вычеркнул меня, как в социальной сети, одной кнопкой.

Люди всегда пытаются предстать перед другими как-то значительнее, в Сети это можно сделать очень просто.

Выбрать себе любое имя, поставить вместо своего любое фото, написать о себе любую информацию и увлечения себе приписать приличные, т. е. залегендироваться круче Штирлица.

Я хочу представить в этих записках своих «френдов» не так, как они себя представляют, а такими, какие есть на самом деле, — по их словам, по их фото дорисовать их портреты, ведь всегда, независимо от позы, естество проявляется.

Антропологи по одной косточке могут восстановить пол и размер мозга существа, жившего за миллиард лет до нашей эры, моя задача поскромнее — восстановить истинное лицо моих «друзей».