Бурцев взял документы. Кахно поднялся.

— Взгляните, какой красивый пейзаж!.. — сказал он. — Мусабеков, поскольку он местного подчинения, получает абразивы на месте, а нам — вот смотрите! — везут черт знает откуда! А где они — японский бог знает... Вот — стальной лист. Записано, что получим со стана «4420». Какая нежность! И известно ли вам, что этот стан только в августе войдет в строй? Что же делать нам? Сунуть пальцы в ноздри — и загорать?..

— Шут знает что!.. — озадаченно сказал Бурцев. — Но и других подводить...

— Быть снабженцем — не значит лежать на полке в шляпной мастерской, — перебил Кахно. — Но за одно вы можете не переживать: Кахно с этого ничего не имеет, и Кахно действует в пределах...

— Все же, Георгий Минаевич, я попрошу вас в каждом подобном случае советоваться со мной, — сказал Бурцев, с сомненьем качая головой. — Вы не обижайтесь, но...

— Аллаверды! Да пусть станет красивой система снабжения — я первый спущу пиратский флаг!.. — воскликнул Кахно. — Нужно это мне, как собаке беличье колесо!..

После ухода Кахно Бурцев погрузился в изучение годовой заявки, непроизвольно продолжая заочный спор с Гармашевым. Ему ясно было видно, где Гармашев лавировал, не желая портить отношений с главком. Но вызывала недоумение и позиция главка, старавшегося, где только возможно, урезать заявку. А поставщики, раскиданные по всей стране!.. Выходит, что без Кахно завод давно сидел бы в прорыве... Хорошенькое дело!..

Вечеслова ввела человека с рулонами чертежной синьки и кипой документов.

— Шафигуллин, конструктор... — представился он тихим голосом.

Бурцев взглянул на оливково-смуглое лицо вошедшего. Что-то девичье было в его мягких движениях, в смуглых длинных пальцах, в темных глазах, таивших татарскую мечтательность. Он разложил чертежи.

— Новый автомат, — немногословно пояснил он.

Бурцев брал то один лист, то другой. За тонкими белыми линиями, легшими паутиной на синьку, ему виделись отдельные узлы станка. Автомат был спроектирован грамотно, даже с некоторым изяществом технической мысли, но сколько-либо принципиального новшества в технику не вносил. Конечно, следовало принять в расчет сжатые сроки, в которые он создавался. Бурцев если и не был разочарован, однако восторга не испытал.

— Кто вел разработку проекта? — спросил он, вскинув глаза.

— Ходжаев и я, — ответил Шафигуллин, слегка поклонившись.

— Ага... А где Ходжаев? Да вы садитесь, садитесь... — указал Бурцев рядом с собой. — Нам еще многое надо просмотреть.

— Ходжаев на сборке. Не ладится с этим узлом, — сказал Шафигуллин, указав на один из листов, и сел рядом с Бурцевым.

— Борьбеет план? — усмехнулся Бурцев.

— Как вы сказали? — не понял Шафигуллин.

— Ничего... Это так... — Бурцев закурил и, выпустив густую струю дыма, на мгновение задумался. Затем, еще раз перелистав чертежи нового станка, взглянул на конструктора. — В целом неплохо... Но не кажется ли вам, что здесь просилось нечто более оригинальное?

— Возможно... — мягко улыбнулся Шафигуллин. — Но в цейтноте не приходится раздумывать.

— Гм... — с сомненьем протянул Бурцев. Но спорить не хотелось. К чему? Станок уже спроектирован и запущен в производство, его ждут...

Бурцев неохотно отодвинул чертежи нового станка и взялся за документы по обычной продукции завода. Изредка он задавал краткие вопросы и получал такие же краткие, точные ответы... Постепенно ушел в привычный мир формул, допусков, точного расчета... И столь же постепенно крепло убеждение: «Ильюшка-то, шут его дери, прав!..» Малая специализация, колоссальные запасы прочности, большая себестоимость... Нужно ли это? Псевдоуниверсализм подобных станков на деле оказывался непрактичным и дорогим. На них можно было производить все, но — ничего в достаточной степени быстро и хорошо. Нет, говорить о совершенной непригодности станков было бы несправедливо. Но и утверждать, что они полностью отвечают требованиям сегодняшнего дня, казалось бессмысленным. Они стояли на грани. Они начинали морально стареть. А этот процесс в технике в иных случаях развивается быстрее, чем в биологии. Лишь теперь Бурцев начал постигать, что за сумбурным выступлением Ильяса крылись немалые раздумья. «Башковитого парня вырастил Муслим, — подумал он, разгибая спину. — А вот, кажется, и сами... Легки на помине».

— Директор, можно, э? — с лукавой улыбкой входил Муслим. — Пора домой...

— Ух ты!.. — Бурцев вскинул руку с часами и перевел взгляд на Шафигуллина. — Простите... Я замучил вас...

— Ничего... — сказал Шафигуллин. Однако, вскочив на ноги, с видимым облегчением обернулся к вошедшему Ильясу: — Ходжаев еще в цеху?

— Там... — кивнул Ильяс и, подкинув рукой волосы, размазал на лбу желтое масляное пятно. — Идите, я скоро приду.

— До свиданья, — бросил Шафигуллин и торопливо пошел к дверям.

— Главный конструктор... Скажи на милость, а? — смеялся Бурцев, крутя перед собой смущенного Ильяса. — И какой кипяток!..

Он обернулся к Муслиму:

— А ты, старая перечница, почему отмалчивался, когда он шумел?

— Я — отец... Не понимаешь, э? — усмехнулся Муслим.

— Что-о-о?.. — Бурцев застыл на месте. Затем обернулся к Ильясу: — А ты член партии?

— Да... — ответил Ильяс.

— Какого же шута!.. — воскликнул Бурцев. — Отец!.. С каких это пор ты сделался столь щепетильным? Он прав или нет, как по-твоему?