Шрифт:
За окном светится ночь... Синяя азиатская ночь, с жаркой тишиной, с неслышным ветром... Как светящийся циферблат часов, медленно кружится звездное небо... Время идет и не идет — тянется... Наступает минута откровенности... И в синей полумгле комнаты негромко звучат два голоса. Разматываются клубки рассказов... Разматываются, убегают в прошлое... Изредка в темноте вспыхивают и гаснут огоньки сигарет... Светится синяя ночь... И не нужно огня, когда наступила минута откровенности. Когда хочешь перед другим размотать клубок своей жизни... Негромко, вполголоса...
— Не помню, как прибежала на станцию. Кинулась к коменданту... Что-то кричала о дезертире... Была как сумасшедшая...
Это говорит Эстезия Петровна. Прислушиваясь к себе, временами замолкая. И тогда вспыхивает красный огонек сигареты.
— Проходил какой-то поезд... Села в него... Очутилась в Оренбурге... Стала осаждать военкомат... Там и оставили... Писарем... Как оказалась здесь?.. Начальник мой демобилизовался, уговорил поехать с собой... Он руководил трестом...
— А дальше?
— А дальше — неинтересно... Была жизнь одинокой женщины...
Наступает молчанье... Долгое... Наконец, едва шелохнувшись, Эстезия Петровна говорит:
— Дмитрий Сергеевич... Вы обещали почитать свои стихи...
— Хорошо... — говорит Бурцев и, помедлив, читает:
Я сердце свое на ладонях, как капельку трепетной ртути, как солнце в лазури бездонной, несу — и считаю минуты. Несу — и боюсь поскользнуться, боюсь расплескать эту нежность, боюсь — не смогу улыбнуться в ответ на улыбки безбрежность. Прими эту каплю!.. Я близко... Так близко, что выдох твой тронет... Прими! — иль на новые брызги разбей ее взмахом ладони...Эстезия Петровна долго молчит. Затем спрашивает:
— Это — Ольге?..
— Нет... Никому... Просто томленье духа... — с легкой насмешкой над собой говорит Бурцев. — Никогда ни одной женщине не читал... Вам — первой...
Снова наступает молчанье...
Наконец Бурцев встает. Находит руку Эстезии Петровны... Держит ее — расслабленную, грустную... Тихо целует... И уходит.
Как светящийся циферблат часов, медленно кружится звездное небо...
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Когда человек после длительного ожидания окажется в воде, ему остается энергичнее работать руками и ногами, да так держать голову, чтоб не захлестнуло волной. В сходном положении находился Бурцев. Время, тянувшееся с того самого дня, как он согласился занять новый пост, нескончаемо медленно, вдруг обрело рабочий ускоренный ритм. И дни полетели, будто ветер листал календарные странички...
Бодро взбегая через две ступеньки по гулкой бетонированной лестнице с железными поручнями, Бурцев знал, что передышки уже не будет до самого вечера.
Первой к нему входила Вечеслова — с неизменной кожаной папкой и неизменно подтянутая. Установившиеся между ними неопределенно-интимные отношения оставались дома, там, в ее комнате, где висела картина Ренуара. Пожалуй, Вечеслова держалась с еще большей деловитой официальностью, чем прежде, выкладывая перед Бурцевым служебную корреспонденцию и бумаги на подпись. И каждый раз Бурцев бывал неприятно озадачен столь резкими — на службе и дома — переменами. Но в те редкие минуты, которые выпадали среди дня, когда они оставались наедине и не бывали заняты, Бурцев с радостью ловил в ее карих блестящих глазах что-то тревожно-выжидательное. Казалось, в них остался звездный свет памятной ночи — и нет-нет да вспыхивал в самой глубине янтарными точками.
Нет, мира в его душе не было...
Тотчас же после ухода Вечесловой начинался, наваливался рабочий день. Очередные планерки, прием посетителей, телефонная трескотня... Письменная, телеграфная и телефонная ругань с различными организациями, задерживающими материально-техническое снабжение... Разбор финансовых неурядиц и посещение цехов... Этот жесткий ритм повседневной текучки, пусть даже в нем не было места для лирики, пришелся бы Бурцеву по душе: он любил деятельную жизнь, когда мысль кипит и мускулы играют, когда быстрее бьется сердце и быстрее бежит кровь. Но то, что это была именно текучка — властная, засасывающая, — начало тревожить Бурцева. Она, эта текучка, не давала сосредоточиться на тех мыслях, которые во множестве рождались в течение дня. Случалось, что мелькнет, вильнет хвостом, как мышь, интересное соображение — и тут же затеряется среди десятка других неотложных вопросов.
Но были мысли, к которым Бурцев возвращался все чаще. Например, не проходило дня без стычки между отделом главного конструктора и технологическим отделом.
Приходил Ильяс, резко откидывал рукой короткие черные волосы и, опершись обеими ладонями о стол, начинал крыть технологов.
— Они мне всю конструкцию испортили!.. В корне испортили, так? — горячился он, и сквозь темные губы разбойничье посверкивала золотая коронка. — Только о себе думают, как бы им легче технологию разработать!.. А все остальное — пусть волки кушают, так?