Шрифт:
— Собираетесь соскоблить? Напрасно... — по-прежнему лениво растягивая слова, сказала девушка. — Значит, боитесь...
Никритин взглянул на нее, ожидая продолжения, но она молчала.
— А чего вы, собственно, хотели добиться? — спросила она, досадливо мотнув пучком волос.
Глядя куда-то в сторону невидящим взглядом, Никритин начал читать вполголоса стихи:
Тихо колышется стебель шиповника На высоте, в колыбели ветров. Стоя над горным обрывом рискованно, К солнцу вздымая корзину цветов, Тихо колышется стебель шиповника. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Иней у ног его плавится утренний, В легких качаньях сгибает он рост. Ветром обрызган росой перламутровой, С целой корзиной раскрывшихся звезд, Встал он в горах, как само целомудрие.— Как само целомудрие... — повторила девушка потухшим голосом и, закинув за голову руки, опрокинулась на спину. Загорелое лицо ее, будто отполированное солнцем, стало непроницаемо, как у человека, целиком ушедшего в себя.
С реки подул ветер — первый, несмелый, предвечерний. Подул и опал... Низкое солнце все еще согревало землю.
— Так чего же я боюсь? Вы не досказали... — спросил Никритин, подкидывая в руках шпатель.
— Что это, — она скосила глаза на этюд, — будет вечно напоминать о вашем поражении... Впрочем, не мне судить других: я сама трусиха...
Она рывком приподнялась на локти, исподлобья взглянула на Никритина и рассмеялась:
— Развели дискуссию, а кто выступает — неизвестно. Вашего оппонента зовут Татьяна Кадмина. В просторечии — Тата.
— Кадмина... Какая у вас теплая фамилия. Кадмий, золото... — произнес Никритин и впервые улыбнулся, словно имя девушки и впрямь растопило в нем какой-то ледок. — Будем знакомы: Никритин, Алексей...
Он поднялся на ноги и, постояв мгновение в нерешительности, бросил шпатель в раскрытый ящик этюдника, в котором тускло поблескивали тюбики с краской.
— Будь по-вашему, — махнул он рукой. — Хоть вы и не принимаете меня всерьез...
— А я мало что принимаю всерьез. Себе дороже... — внезапно нахмурилась Кадмина, тоже поднявшись. — Купаться будете?
Никритин взглянул на стеклянно-коричневую поверхность воды, передернулся.
— Холодно же... — пожал он плечами.
— А я буду! — словно споря с кем-то, мотнула она пучком волос и направилась к своей «Победе».
Когда с кошачьей мягкостью она выскользнула из машины, Никритин профессионально залюбовался ею; ему вспомнились женские фигуры раннего Коненкова, вырезанные из дерева золотисто-теплых тонов. Такая же легкая, сильная, успевшая загореть на весеннем солнце, она осторожно переступала босыми ногами по траве. И всего-то одежды — широкая черная лента через грудь да черные трусы.
«Да, такое тело и показать не стыдно», — подумалось Никритину.
Странно, как преобразилось ее лицо от того, что она убрала волосы под резиновую купальную шапочку; приподнялись наивно брови, удлинилась шея. И что-то столь традиционно-женственное проглянуло в ней, что уж никак не вязалось с ее речами, с ее манерой вести себя.
Почти без колебаний, задержавшись у берега на едва уловимое мгновенье, она вступила в воду, бросилась плашмя, поплыла мужскими саженками.
Никритин снова опустился на траву, подперся локтем и закурил. Все оборачивалось как-то так, что просто встать и уйти было нельзя. Неловко и трусовато. Что ни говори — познакомились!..
Та душевная собранность, которую наконец-то за многие дни он ощутил в себе этим утром, заколебалась, расплылась кругами, как от камня, брошенного в воду. Сузившимися глазами он следил за серой шапочкой на середине реки, непроизвольно отмечая про себя влажные взблески на матовой поверхности резины, и курил мелкими злыми затяжками. И какого черта ему нужно было вступать в разговор с человеком совершенно посторонним, которому нет ровно никакого дела ни до него самого, ни до его работ? Глупо!.. И какова смелость: зачеркнуть всю работу — прямо будто на жюри выставки! — и еще обвинить в трусости!.. Глупо, глупо!..
— Бр-р... холодно! — сказала девушка, вылезая из воды, и улыбнулась виновато.
И снова Никритин почувствовал, как бесследно тает в нем ледок злости. «Что я, собственно, злюсь? — подумал он, пристыженный чужой искренностью. — От неправоты своей?»
Девушка повозилась возле машины и обернулась к нему, протягивая простыню:
— Подержите, пожалуйста, я переоденусь.
Никритин в первое мгновенье не понял ее, затем кровь бросилась ему в уши. Он сидел не двигаясь.
— Что же вы?.. — изумленно вскинула она брови и вдруг расхохоталась. — Вот не думала, что художник может застыдиться!.. Ну же!..
Никритин неловко подошел к ней, неловко развернул простыню.
«Хорош я, должно быть, со стороны!» — усмехнулся он про себя, слыша, как за тонкой преградой торопливо шуршит одежда. Но злость уже не возвращалась.
— Ну вот... Спасибо... — сказала наконец Кадмина, беря у него из рук простыню, и близко, без улыбки заглянула ему в глаза, будто хотела убедиться, что никакой двусмысленности между ними не возникло.
Никритин слегка кивнул понимающе. Он затоптал каблуком окурок и неторопливо направился к своему мольберту.