...Эстезия Петровна, обхватив колени, сидела на крылечке. Пустынная улица, и одинокая темная фигурка... Лишь свет, падающий сзади, пробивался сквозь ее густые каштановые волосы.

Издалека доносились звуки духового оркестра. Что-то задумчивое выговаривали валторны.

Эстезия Петровна поднялась и, молча приняв покупки, протянула губы для поцелуя. Бурцев последовал за ней в комнаты.

Белел крахмальной скатертью празднично накрытый стол. Тонко пахли белые флоксы, охапкой свисающие с кувшинчика.

— Ты что же, не обедала? — спросил Бурцев.

— Не хотелось одной... — взглянула Эстезия Петровна, распаковывая коробку. — Умница... Торта у нас как раз не было...

Развернув сверток с шампанским, она нерешительно оглянулась.

— А мне... наверно, нельзя будет пить... — сказала она и слегка зарделась.

— Почему? — не понял Бурцев.

Она подошла и, положив ему руки на грудь, опустила голову.

— Знаешь... — сказала она тихо. — Знаешь... Кажется, на старости лет... у нас будет бэби...

— Что? Ты уверена? — взял ее за руки Бурцев.

Она качнула головой.

— Наверно, потому и ревела сегодня...

Бурцев опустился на тахту и задумался.

— Ты... не хочешь?.. — нагнулась она к нему.

— Ах, да не во мне дело!.. — дернул щекой Бурцев. — Я все надеялся, что ты переменишь свое решение. А тут... совсем, наверно, встанешь на дыбы... Я ведь знаю тебя... Ребенок же будет без отца...

— Глупой ты, глупой... Много ты знаешь... — Она взъерошила ему волосы. — Не будет он без отца...

Бурцев с мгновенье смотрел в ее смеющееся, склоненное к нему лицо. Наконец понял, что, не ошибся в смысле сказанного. Он вскочил и сгреб ее в объятия.

— Ой, сумасшедший!. Задушишь!.. — простонала сквозь смех Эстезия Петровна. — Открой лучше вино... Я чуточку пригублю с тобой...

...Стоя в откинутом люке танка, Бурцев ощущал, как снизу поднимается горячий воздух, обволакивает тело...

Гремит броня, рокочут гусеницы по брусчатке мостовой... И толпы, толпы людей шумят по сторонам улицы. Они кричат, машут руками, бросают цветы... Вот бежит женщина и протягивает ему кудрявого мальчонку... Да это же Тэзи!.. Она что-то кричит ему, но за грохотом железа ничего не разобрать... А мальчуган? Его сын?.. Бурцев нагибается и тоже кричит...

— Дима! Дима!.. — Эстезия Петровна трясла его за плечи. — Дима!

Бурцев открыл глаза и повел ими, еще не узнавая своей спальни. Тэзи упиралась теплыми от сна руками в его подушку. Распущенные волосы падали ей на грудь. Молчаливая ласка разгладила тонкую кожу ее лица, тронутую синевой в глазных впадинах.

— Тебе что-то привиделось? — спросила она.

— Сына видел... С тобой... — смущенно улыбнулся он и прикрыл веки.

— Какой быстрый!.. — засмеялась Эстезия Петровна, прильнув к нему.

Бурцев окончательно проснулся. Но странно — грохот не прекращался. Прислушиваясь, он повернул голову к занавешенному окну. Эстезия Петровна кивнула туда и почти пропела грудным переливчатым голосом стихи Багрицкого:

Она спрыгнула на пол, накинула на полные плечи ситцевый халатик и потянула Бурцева за собой. Отдернув занавеску, оба взглянули в окно.

На стропилах трехэтажного заводского дома двигались маленькие фигурки людей. Грохот доносился оттуда. Стучали кровельщики.

Эстезия Петровна распахнула оконные створки.

Стояло раннее утро, когда кажется, что и вдыхать не нужно, что воздух сам врывается в легкие, вздымает грудь и бежит бодрящим холодком по жилам.

Качнулся в руках кровельщика лист оцинкованного железа. Солнце сверкнуло в нем, как в зеркале. Зайчик света ослепил Бурцева и Эстезию Петровну. Она тихо засмеялась, поежилась, переминаясь босыми ногами, и подлезла под руку мужа. Он прижал к себе ее теплое плечо...

Стучали по железу молотки. Вставало, разбуженное громом, солнце. Зарождался новый день... День, сулящий задуманные свершенья и еще неведомые заботы. День, перемежающийся светом и тенью, в котором ничто не дается без борьбы, без упорства.

«Пусть так... — думал Бурцев, глядя на тех, кто уже приветствовал этот день. — Пусть так... Но лев не возвращается по следу...»