Схлопотал, конечно, оплеуху, но пришлось на другой же день купить эту дурацкую ширму — с розовыми гейшами на створках. Спали — еще со времен детства — в одной комнате...

Все бы, может быть, перегорело, обтерпелось. Но первая трещина в отношениях с отцом зазмеилась еще раньше. Предстояло окончательно решать — на каком отделении оставаться?

Сидела, опустив голову, а он ходил по кабинету, заложа руки за спину:

— Кто тебе помешает заниматься мотоспортом? Занимайся! Но учти — факультет называется автотранспортным, а заниматься всю жизнь будешь тракторами... Нет! Гидротехника — и только гидротехника! Во-первых, это для нас, для азиатов, — самое перспективное... слышишь, перс-пек-тивное! Вода решает все! Во-вторых, поступишь в аспирантуру — и я пригожусь... Да-с! Иначе — не смогу помочь...

Смял, подавил авторитетом...

А что она смыслила в гидротехнике, в гидрологии, что видела? Лишь раз побывала на практике, да и то, не прошло двух недель, вызвали телеграммой в Ташкент: мол, заболела мать. Только и успела поговорить по телефону с рыбами...

Наверно, тогда и появилась первая трещина. А ведь она любила отца. Просто, как все дети. И, как все дети, очень мало знала о нем.

Часто думалось — кто же он такой? Образ его складывался из того, что улавливалось в нечастых разговорах родителей, в воспоминаниях захмелевших гостей.

Был сапером. Воевал с басмачами. Добывал в пустыне воду для кавбригады. Она решала все. Все лежало на весах жажды в краю засыпанных колодцев.

В комнате, в детской, висит портрет — он с двумя шпалами на петлицах. Таким и пришел в университет. В форме. Так рассказывают...

Но все узнавалось исподволь: ведь так мало бывала дома! Школа, Дворец пионеров, детская спортивная школа...

Потом — война. Выступления в госпиталях: пирамиды с мальчишками, упражнения с обручем... В школе — суп с фасолью. Ничего вкуснее, казалось, не ела...

Кончилась и война. Начали строиться. «Строимся со всей страной», — пошучивал отец. Тата бегала по участку, примеряла — где разбить цветник. Женька-второклассник бегал за ней, задавал глупые вопросы.

Промчалось время — и не упомнишь всего... Выпускной вечер в школе. Первый Юркин поцелуй — под тутовником, в дальнем углу школьного двора. Забытье летних душных ночей. И — институт: особый мир, лихорадка юности...

Все это было, все миновало... И солнце светит, и сад за цементированной оградой цветет, зарастает. Пахнет одуряюще джидой. А дома — пусто и мрачно...

Наконец вчерашнее: она перетирала посуду, вымытую после завтрака. Позвонили. В калитке стоял худощавый, с коричневым лицом и совершенно белыми волосами человек.

— Дом Кадмина? — спросил.

— Да. Входите, — пригласила Тата.

Шел, неторопливо поводил головой, поглядывал.

— Что, Мстислава Хрисанфовича нет? — сказал, опустившись в плетеное кресло на террасе, и снова повел глазами вокруг себя.

— Нет. В институте... — безотчетно насторожилась Тата. Может, интонация...

— А вы ведь, если не ошибаюсь, Таточка? Не узнаете? Впрочем, где же... Восемнадцать лет — и все в нетях... — положил руки на колени. — Николай Рудольфович, дядя Коля...

Тата шелохнулась. Рывок прервался на половине. Вспомнила, узнала!..

— Что, страшно? Вам-то чего бояться? — усмехнулся, потер колени. — Я вот хотел Мстиславу, — имя ведь какое, а? — да, хотел Мстиславу взглянуть в глаза... на обвинительном документе я видел его подпись. Подпись моего друга...

Тата, холодея, молчала.

— Что же... Видно, не судьба... — Поднялся; подумав, протянул руку. — Прощайте! Не могу задерживаться, некогда. Можете не передавать, что я заходил...

Пошел к калитке — высокий, худощавый, как прежде, чуть сутулый.

Вечером, за ужином, Тата отставила вилку, пригладила край скатерти.

— Папа! — подняла она глаза. — Сегодня приходил Николай Рудольфович...

— Что?! — не дотащил до рта кусок Мстислав Хрисанфович. — Ах ты... Мерзавец, вышел!.. Что ему было нужно?

— Папа!.. — пристукнула рукой Татьяна. — Ведь он же был твоим другом!

— Ну, знаешь... В наше время говорили: спаси нас, боже, от таких друзей, а от недругов сами упасемся! — побагровел отец. — Что ему было нужно?

— Папа! — уже зазвенел, затрепетал — сама слышала — ее голос. — А он на самом деле был врагом?

Отец насупился, подобрал губы, обрел официально-отсутствующий вид:

— Были... Были на него материалы...

— Я не о материалах спрашиваю! — сорвалась на крик Тата. — Вот ты, сам, верил?