— Молчать! Девчонка! — стукнул пальцами по краю стола отец. Гнусаво, как комар, зазвенел столовый нож. — Задним умом стали крепки! А тогда — не я бы его, так он бы меня.

— И ты веришь в это? — задыхаясь, она поднялась со стула и выбежала.

Сапер!.. «Сапер ошибается только раз», — говаривал он. Что же, этот «раз» случился, и он его пережил? Хоть инвалидом, да живет?

Чему же верить? Чем жить? Есть ли какой-то разумный смысл во всей въедливой человечьей суете? Или надо, как на этой картине? Жизнь — и все! Без дум, без терзаний. Тянуться к солнцу — и дышать, дышать!..

— Здесь живет художник Никритин? — донеслось со двора.

Голос был незнаком.

Кадмина взглянула на свой стакан. Выдохнула. Глотнула плескавшийся на донышке коньяк и поморщилась.

— Простите. Это я дала ваш адрес... — порылась она в своей крохотной сумочке. Вынув платок, обтерла губы.

Никритин смолчал. Потер кончиками пальцев виски. Голова как будто прояснялась.

— Стасик... — представила вошедшего Кадмина и тут же поправилась: — Станислав Непринцев. Поэт.

— Очень рад!.. — чуть поклонился Стасик, покоробив длинный пиджак с покатыми плечами. Взявшись за узел вязаного галстука, он крутнул шеей, оглянул стены. Болезненно-бледное лицо его казалось удивленным. «Наверно, невесть что собирался увидеть в доме художника», — подумал Никритин, разглядывая его.

— Непринцев... Гм... Стихи я читаю, но такого имени не встречал, — сказал он, не скрывая мгновенно возникшей неприязни. Одно то, что Стась имел какое-то отношение к Тате, уже петушило его. Сознавал — смешно, безосновательно, но не мог переломить себя.

— И не могли встретить: я не печатаюсь! — приподняв уголок рта, дрыгнул коленкой Стась. Сказано это было скромным тоном непризнанного гения.

Никритину вдруг вспомнилось, как он сам говорил Кадминой: «Я не выставляюсь!» Это сопоставление неприятно поразило его. Подумалось: «Чего ж ты фырчишь? Того же поля ягода...»

Еще один стал ворошить его полотна.

«Неужели у нее есть что-то с этим пижоном?» — вновь с неосознанной ревностью подумал Никритин.

Сухо стукалось дерево подрамников, взгуживало набрякшее от краски полотно. Непринцев смотрел, помалкивал. Вопросов не задавал. Это несколько примирило Никритина с ним.

Кадмина сидела, опустив ресницы, и лениво качала ногой, время от времени шаркая подошвой. Наконец встала, подошла к окну. Перегнувшись, выглянула во двор. Забелела незагорелая кожа позади колен, на сгибах ног, напряглись мускулы икр.

Никритин прищурился. «Хорошие ноги, без боковых искривлений... — как-то привычно-профессионально отмечало сознание. — Хорошие. Сильные».

— К вам идут... — обернулась она вдруг и, заложив руки за спину, оперлась ими о подоконник.

На деревянных ступенях наружной лестницы застучали шаги.

Ввалились Шаронов и Афзал. В комнате стало шумно.

«Уж этот институт знакомств и взаимных представлений! — морщился Никритин, втянутый, однако, в игру. — Как при встрече двух стай церемонных обезьян!»

— Слушай, старик! Мне дали выступить как представителю не золотой, но все-таки молодежи, — задергался, пошел морщинами от смеха Шаронов. — Я уж им выдал!..

— Представляю... — усмехнулся Никритин.

— Смеешься? Хорошо... — неожиданно зло выставил плечо Афзал. — Почему сам не был? Где пропадал, когда нас ругали?

— Понимаешь, насыпалась эта искусствоведша Амерник, — пояснил Шаронов. — И хулиганы-то мы от искусства, и горлопаны, и багажа у нас ни черта, извиняюсь, нету...

Так же внезапно, как вспылил, Афзал рассмеялся:

— Игорь смотрит на нее — хорошо? — и говорит... Ха-ха... И говорит: багажа у нас действительно маловато: весь укладывался в солдатском вещевом мешке. Но время есть — наживем!.. Тем более, что в этом вещевом мешке принесли в Москву не кастет с Бродвея, выменянный у союзника-янки, а Дрезденскую галерею, спасенную от гибели.

А Шаронов уже стоял рядом с Непринцевым, перекидывал подрамники, что-то объяснял.

Кадмина пошла к ним.

— Кто такие? — посмотрел ей вслед Афзал.

Никритин сжал рукой колючий подбородок, тоже глянул на Кадмину.

— Она? Ну... знакомая... — сказал он. — А этого первый раз вижу сегодня. Говорит — поэт.

— Похож... — убежденно кивнул Афзал.

— На кого? На поэта? Ха, чудак!.. Разве поэты бывают на кого-то похожи? Если похож — уже не поэт! — Никритин направился к рукомойнику, над которым висело пятнистое зеркальце с отбитым углом. — Иди к ним, я побреюсь.