Взбив пену, он намылился, стал осторожно выбривать подбородок — твердый, с ложбинкой посредине. Афзал все топтался рядом, не уходил. Никритин покосил глазами:

— Что, съезд уже закрылся? Или удрали?

— Удрали. На выборы Правления не остались. Хорошо, ну и что? Мы же — не делегаты съезда!

— Было еще что-нибудь интересное?

— А!.. Спорили — посылать на московский съезд Волика Барсова, не посылать, У него ведь тоже нет мандата... Скурлатов тебя спрашивал. Куда ты, в самом деле, вчера пропал?

— Шел бы ты к ним... — процедил Никритин, перехватив бритву и берясь за ухо, которое, казалось, само оттопыривалось в сторону галдежа у его полотен.

Ораторствовал Шаронов:

— Это — «Жизнь». Но жизнь еще только эмоциональная, не одухотворенная интеллектом. Телячий восторг. Гимн эмбриональной памяти о золотом веке.

— А мне нравится! — категорично вклинился голов Кадминой.

— Это вы напрасно. Здесь что-то есть... — вплелся и голос поэта. — Не коснешься, так подумаешь...

Никритин даже обернулся: не мог понять — приятно ему или нет подобное признание.

— Конечно, мысль здесь абстрагирована... — продолжал Непринцев. — Я не говорю, что это абстракционизм. До этого еще здесь — как от Земли до Венеры. Но неужели и сейчас абстракционизм ни до кого из нас не доходит? Так-таки никто и не занимается?

— Нет. Измом не занимаемся! — привычно ощетинился Шаронов. — Мы, слава создателю, немного рисовать умеем. А из этих... ваших... девять десятых приличного рисунка не сделают. Фарцовщики от искусства — вот они кто!

Никритин подмигнул Афзалу и снова принялся за бритье.

— Что ж, и Пикассо — фарцовщик? — вкрадчиво, не теряя равновесия, возразил Непринцев.

— Пикассо! — Шаронов от возмущения чуть не в знак параграфа свился. — Не так страшен Пикассо, как он иногда малюет. В основе своей он реалист. Рисунки его знаете? «Девочку на шаре» видели? Старик гениален — и идет своей дорогой.

— Вы с ним спорите всерьез, — уже как-то примирительно сказала Кадмина. — А он же вас просто разыгрывает. В живописи он полный профан. Да-да! Он абстрактно — за абстракционизм. Не зная реалистов. Где уж там Пикассо, он нашего Дейнеки не знает!

— Я спортсмен... — начал Непринцев.

— Прибавь еще: ватерполист! — перебила Кадмина.

«Ага, значит, где-то на водной дорожке и встретились», — отметил про себя Никритин, вспомнив, как она плавает.

— Я спортсмен... — не глядя на нее, слегка пригнул голову Непринцев. — Я спортсмен — и всегда готов поспорить. Но не по принципу «сам дурак»... Конечно, имениннице все дозволено — и я молчу.

— Именинница? Вот как? — обернулся Никритин, вытирая остатки мыльной пены на щеках. — Не знал...

Он бросил полотенце на диван и подошел к составленным у стены полотнам. Подумав, взял этюд. Тот самый, с шиповником, сделанный в день знакомства с ней. Перевернув, написал угольным карандашом по ворсистому обороту: «В память об удачной неудаче». Уже написав, внутренне поморщился: слишком по-шароновски. Но, мгновение помедлив, протянул этюд Кадминой.

— Спасибо! — сказала она, и впервые Никритин увидел ее лицо смущенным. Как у подростка. Розовеющим сквозь ранний загар.

— Свинство все-таки: все выпил! — сказал Шаронов, глядя на пустую бутылку из-под коньяка. — Даже нечем отметить...

— А отмечать будем у меня! — засмеялась Кадмина, переглянувшись с Никритиным. И снова ее лицо преобразилось. Теперь он видел ее смеющейся.

Какой же звонкой, оказывается, она может быть — девушка из плоти и крови, а не только подходящая модель для художника.

— Ну-ка, собирайтесь! — взмахнула она сумочкой и направилась к двери, легко и уверенно ставя ноги в мягких сандалиях.

Солнце просеивалось сквозь листву. Совсем уже летний жар ударял в лицо, когда по нагретому асфальту проносился тупорылый автобус. Пахло бензином, зеленью и размягченной резиной автомобильных шин.

С чувством, близким к тому, какое бывает после затяжной болезни, Никритин шел об руку с Кадминой и Афзалом. Слабость еще стекала временами в ноги, чуть звенело в ушах, но зато отодвинулись куда-то вдаль и вчерашний вечер, и вчерашняя ночь. Отодвинулись, как пригрезившиеся в бреду. Было легко дышать, легко смотреть. Впереди раскачивалась спина Шаронова и плыли покатые плечи Непринцева.

Шли по улице и смеялись — без особых поводов, без особых причин. Просто потому, что светило солнце и шагали в такт ноги.