В тот вечер к ужину Сет не вернулся. Никто ничего не сказал, как будто его пустой стул и раньше часто оставался никем не занят. Папа спросил, управилась ли я со всем, что не было сделано с утра в курятнике и на скотном дворе. Я сказала, что да, управилась. Дядя Ог промолчал. Когда мужчины ушли из кухни, я, разделавшись с посудой, побежала вверх по лестнице и захлопнула за собой дверь громче, чем следует, – хотела объявить всем, что ложусь спать пораньше. Затолкав под одеяло подушку так, чтобы по форме было похоже на человека, и надев дополнительный свитер, я на цыпочках спустилась обратно, бесшумно натянула ботинки и шерстяное пальто и выскользнула в заднюю дверь.

Пока я бежала через двор, меня колотила дрожь – то ли от октябрьского воздуха, холодного до боли в ноздрях, то ли от предвкушения скорых объятий Уила. К тому же я страшно нервничала и все время оглядывалась, всматриваясь в озаренную лунным светом ночь, – боялась, что за мной следят и я рискую привести Сета и его дружков прямиком к тому, кого они ищут. Когда впереди показался кривой тополь и внушающий спокойствие силуэт Уила, безмятежно прислонившегося к стволу, я успела так издергаться, что не выдержала и разрыдалась. Я бросилась к нему, и он поймал меня в распростертые объятия.

Мы укрылись среди ив и уселись друг напротив друга на небольшой просеке. Он держал мои руки в своих, и мы говорили о любви, об опасности, о Сете и таких, как он. Уил пригладил мне волосы и утер холодные слезы. Я смотрела в его нежные карие глаза и призывала на помощь всю свою отвагу: мне предстояло предать собственное сердце.

– Тебе надо уехать, – сказала я, одновременно искренне веря в эти слова и презирая себя за них.

Уил позволил моей идее повисеть в студеном воздухе между нами. А потом улыбнулся мне во весь рот – как во время нашей первой встречи на углу Норт-Лоры и Мейн-стрит и как там, в хижине, когда я стояла перед ним голая, – с благодарностью за что-то такое, чего во мне до него не видел никто и никогда, и в особенности – не видела я сама. Мне казалось, я схожу с ума: то, о чем я его попросила, так не соответствовало тому, чего я хотела, что казалось, слова эти произнесла какая-то другая девушка.

Уил покачал головой.

– Таких, как Сет, больше, чем ночью звезд на небе, – сказал он наконец, надеясь успокоить меня своим небрежным тоном, но эффект вышел совершенно обратный.

Ведь Уил был безусловно прав: куда бы он ни отправился, повсюду отыщется какой-нибудь исполненный ненависти Сет, который захочет во всех своих бедах обвинить темнокожего парня вроде Уила. Мне стало ясно, что убегать он не станет.

– Я пойду за рекой, – сказал Уил. – Мой дед всегда говорил мне, что это – единственный выход.

Я кивнула, будто поняла, что он имеет в виду, и мы договорились о встрече на следующий день.

Одурманенная страстью и уверенностью Уила в том, что наша любовь преодолеет ярость Сета, я продолжала при всякой удобной возможности с ним встречаться. Здравый смысл кричал, что мы ведем себя как дураки, но мы не желали слушать. Я все же соблюдала осторожность. Ускользала из дома незамеченной – по крайней мере, мне так казалось. Сета почти не было видно. Свои обязанности по хозяйству он выполнял в еще более угрюмом и злобном настроении, чем обычно, а в доме объявлялся только иногда на обед или ужин, но по большей части носился как угорелый на своем родстере. Об “индейце” у нас говорить перестали, и с каждым днем мне становилось все проще убедить себя в том, во что мне так хотелось верить: что Сет забыл про Уила.

Не знаю, во время которой из наших встреч я невольно привела к нему Сета. Но спустя неделю после того, как Уил сжимал в ивах мои ладони и говорил, что никогда не уедет из Айолы, спустя ровно неделю – час в час – после того, как он отер слезы с моей щеки и попытался поцелуем прогнать мои страхи, Уил на наше условленное место не пришел.

Я мерила шагами стылую ноябрьскую ночь, ждала, ходила взад-вперед перед кривым тополем, светила фонариком в молчаливые поля и придорожные канавы и вскоре поняла, что он уже не появится. Я бросилась проверить нашу поляну среди ив, добежала до границы фруктового сада, до поворота ручья, до берега Ганнисона, до голубой ели на холме, до каждого уединенного уголка, где мы когда-либо встречались, и, перебегая из одной точки в другую, я молилась о том, что просто неправильно поняла, где именно было назначено свидание.

Наконец, запыхавшись от бега, я открыла ворота Руби-Элис, чем вызвала бешеный лай и суету среди животных, дремавших во дворе. Дверь в старый сарай была открыта, но внутри, когда я выкрикнула имя Уила, пошевелились лишь несколько куриц и взметнулась перепуганная летучая мышь. В доме горел тусклый огонек. Мне так хотелось, чтобы Уил был там и встретил меня, как в тот теплый осенний день (всего несколько недель назад, хотя казалось, с тех пор прошла уже целая жизнь), когда я была так уверена, что найду его там, за этой розовой дверью. Я медленно, будто через болото, шла через двор, зная, что его нет и здесь. Заглянула в окно и увидела Руби-Элис, вытянувшуюся на диване: белое лицо и волосы мерцали, как луна, которой на небе в ту ночь не было. Она прижимала к груди одеяло и казалась одновременно мертвой и отчаянно хватающейся хоть за что-нибудь земное.

Я рухнула на колени, у меня больше не осталось вариантов, кроме хижины, которая находилась так далеко и в таком труднодоступном месте в горах – практически на вершине мира. Заинтересовавшись моими рыданиями, ко мне подошла маленькая собачка и лизнула мою штанину. Я пнула ее ногой, и она зарычала.

Не помню, как я шла домой, как затаскивала себя вверх по лестнице и потом в кровать. Помню только, что далеко за полночь так там и лежала, не раздевшись, без сна и вся в слезах, когда через двор пророкотал родстер Сета. Грохот машины отозвался дрожью в оконном стекле и у меня в костях. Услышав, как открылась и закрылась боковая дверь, я вскочила с постели, выбежала из комнаты и бросилась вниз по лестнице, на кухню, к Сету.