– Миссис Монтфорд, это вдова моего отца, ныне леди Сесилия Делакорт, с мужем. Проследите, чтобы их удобно устроили.

– Как чудесно все теперь выглядит, Певзнер, – услышал он голос Сесилии. – Но пусть слуги уже уйдут в дом – сыро. Да, здесь чувствуется заботливая рука. А вы миссис Монтфорд, да? Здравствуйте. Очень рада вас видеть, хоть и по столь печальному поводу. Хорошо, что у Кардоу есть умелая экономка.

Воздержавшись от каких-либо замечаний, Уолрейфен прошел в дом, и его окутали запахи воска и мыла, ароматы старомодных чистящих средств. Это было так неожиданно и приятно, потому что во время его последних двух или трех коротких визитов в Кардоу здесь пахло сыростью и мышами, здание выглядело совершенно запущенным.

Сесилия и миссис Монтфорд шли за ним следом, и мачеха рассказывала об ужасной гостинице, в которой они провели прошлую ночь. Глаза Джайлза постепенно привыкли к полумраку, и, шагнув из холла в огромный сводчатый зал, он ощутил затаенный трепет. Окинув взглядом старинное помещение, он вдруг осознал, что здесь чего-то не хватает. Посмотрев на пустые стены, Джайлз обнаружил кое-что еще и от неожиданности громко втянул воздух.

Тут к нему подошла Сесилия и проворковала:

– О, Джайлз! Я и не подозревала, что ты повесил здесь мой старый портрет.

Но сейчас мачеха меньше всего занимала его мысли. Уолрейфен переводил взгляд с ее портрета, на тот, что висел напротив. Боже правый! Оказывается, в семнадцать лет его мать была несравненной красавицей. На заре юности глаза ее сияли ожиданием счастья, были устремлены в будущее. Но ожидание это так и не сбылось, и контраст между той, какой она была, и какой стала, вызвал в нем глубокую печаль. Портрет был замечательным, и мать он очень любил, но вот место, куда его повесили, она ненавидела. И это привело Джайлза в ярость.

Свой брак она считала непростительной ошибкой, пусть и совершенной против ее воли. Вся любовь и внимание были отданы Джайлзу, ее единственному ребенку. Мать по распоряжению отца не покидала Кардоу, но где висеть портрету, все же имела право выбрать.

– Миссис Монтфорд, будьте добры, подойдите сюда, – леденящим душу тихим голосом позвал Уолрейфен экономку.

К этому времени в зале уже было полно народу, все говорили разом, хлопали дверью, занося багаж и сортируя его, и Уолрейфен с досадой обнаружил, что она никак не отреагировала.

– Миссис Монтфорд! Подойдите сюда! – провозгласил он на этот раз громогласно.

Все слуги мгновенно замерли, в зале воцарилась тишина, поэтому слова экономки, произнесенные ледяным тоном, услышали все:

– Я к вашим услугам, ваше сиятельство.

– Этот портрет здесь повесили вы?

– Да, – ответила она быстро, – решение приняла я.

– В вашем распоряжении десять минут! – бросил Джайлз, пронзив ее взглядом. – Ждите меня в кабинете.

– Как скажете, ваша светлость, – холодно ответила Обри, пронзив его слишком презрительным для служанки взглядом.

Спустя ровно десять минут она вошла в кабинет, где Огилви приводил в порядок письменный стол. Граф не упустил из виду сочувствующий взгляд, который молодой человек бросил в сторону экономки. Любой, кто знал Уолрейфена, заметил бы бурлившую в нем ярость, но хуже всего было то, что он сам не понимал, почему злится, какая из причин вызвала приступ ярости: то ли портрет, то ли само это место, этот дом, наполненный воспоминаниями, то ли – он должен был себе признаться – эта строптивая девица. Ее спокойная, строгая манера поведения достойна восхищения: он этого не ожидал, и почему-то именно эта сдержанность вывела графа из себя.

Он стоял возле высокого окна, выходившего в верхний двор, когда она появилась, и заметил, закрывая свои карманные часы:

– По крайней мере, вы пунктуальны.

– Да, всегда, – ответила она просто. – Чем могу быть вам полезна, милорд?

– Миссис Монтфорд, не могли бы вы мне кое-что объяснить? – Вопрос был задан требовательно, на что незамедлительно последовала соответствующая реакция: с долей высокомерия Обри вздернула подбородок и уточнила:

– Относительно портрета, милорд?

– Давайте начнем с самого начала. – Уолрейфен почувствовал, что у него дергается щека. – Прошу вас, скажите: что случилось с моими фламандскими гобеленами? Триста лет они висели в большом зале Кардоу, и вот теперь я приезжаю домой и обнаруживаю, что они просто-напросто исчезли, а на их месте появился портрет, который вам никто не разрешал доставать из кладовой. Я хочу, чтобы его немедленно убрали.

– Не пройдет и часа, – без запинки, против его ожидания, спокойно сказала Обри. – И гобелены, безусловно, можно было бы вернуть на место, но они попорчены плесенью и обгрызены мышами, так что вряд ли украсили бы зал.