– Но такой изоляцией вы можете погубить больше, чем сберечь, – заметил я. – Сфера огромна. Почему вы не хотите покинуть Фадер и освоить новые миры?

Бариано откровенно удивился.

– Кончено, мы сталкиваемся с такими безумными порывами время от времени. Страсть к бродяжничеству – один из них. И все же есть некие практические причины, благодаря которым мы редко путешествуем. Мы народ привередливый. Мы не выносим грязи, предпочитая не пользоваться общественным транспортом из-за толп дурно пахнущих аборигенов. Мы не любим невкусной еды и очень ценим привычную пищу. Мы не хотим устраивать жизнь по-новому неизвестно где, предпочитая обжитую квартиру… Нет, мы предпочтем оставаться дома, чураясь какой угодно новизны.

– Не могу не возразить вам! – сказал я. – Ваши страхи преувеличены. Конечно, я согласен, когда путешествуешь, приходится терпеть какие-то неудобства, это естественно. Но настоящие удобства и вообще найти непросто и…

– Может быть, и так, – горестно вздохнул Бариано. – Но эта проблема слишком велика, чтобы ее разрешить. Мы можем рассчитывать лишь на самый скромный импорт, поскольку не имеем возможности покрыть его своими товарами. Наш государственный запас гаеанских солов очень и очень ограничен. Даже если мы и захотели бы попутешествовать, наших денег хватило бы лишь добраться до Лури.

– Лорквин занимается и экспортом, и импортом? – поинтересовался я.

– Да. И приносит доход, который накапливается на наших счетах в Естественном Банке в Лури. Но эти накопления ничтожны, их явно не хватит на большое турне по Сфере Гаеана.

– Но неужели никто здесь все же не отваживается на путешествие!?

– Редко. Я лично знаю только двух джентльменов, отважившихся на это. Они отправились в Лури, взяли свои накопления из Естественного Банка, уехали в неизвестные миры Сферы и никогда не вернулись. И никаких известий от них нет. Они просто затерялись в океане из десяти триллионов безликих душ. И разделить их судьбу здесь никто не хочет.

Через час я заметил еще одну группу партизан, стоявших на круглой песчаной дюне; их силуэты четко вырисовывались на фоне неба. Партизаны неподвижно стояли, наблюдая, как проходит поезд, и почему-то даже не попытались получить накнока.

Бариано не смог объяснить мне такой пассивности, заметив только, что эти люди вообще непредсказуемы.

– Это голки, почти такие же дикие и кровожадные, как и штренки.

– Но как вы их различаете? – не удержался я.

– В случае с голками это весьма просто. Голкские женщины носят одежды из травы-угорь. Как вы заметите впоследствии, эти щеголи и вообще предпочитают кожаным передникам юбки из соломы.

Я действительно увидел, что бедра этих колоссов прикрывали сероватые подобия юбок, оставляя рыжие груди на виду. Я смотрел на голков, пока они не скрылись из виду, и затем вновь вернулся к разговору с Бариано.

– Они разумны?

– В определенном смысле, да. Иногда они выглядят настоящими каннибалами. Но им не откажешь в специфическом чувстве юмора.

– Они считаются людьми?

– Чтобы ответить на этот вопрос, мне сначала придется пояснить их происхождение. Их история длинна и сложна, но я буду краток.

– Не спешите, – великодушно разрешил я. – Все равно делать больше нечего.

– Вот и славно. Но нам придется вернуться на пять тысячелетий назад. Тогда первые поселенцы включали в себя группу биологов-идеалистов, которые пытались создать род специальных рабочих. Их наилучшим достижением оказались сейшани, а неудача вылилась в лоуклоров. Вот и вся история вкратце. Таким образом, лоуклоры не являются ни разновидностью человека, ни ветвью его развития. И сравнивать их с людьми, все равно что сравнивать ночные кошмары с вечеринкой.

Ближе к полуночи поезд добрался до темного леса высоких деревьев, который Бариано назвал Невозмутимой Глубиной; Танганская степь кончилась. А еще через час мы остановились на берегу Скейна – реки, не представлявшей собой ничего особенного. Около полуразрушенных доков стояла баржа из блестящего черного дерева, построенная по самым высшим канонам кораблестроительного искусства. В нее явно были вложены немалые деньги. От высоко поднятого носа обшивка переходила к средней части, весьма значительной ширины, и далее грациозно перетекала в устойчивую корму, на которой красовались шесть иллюминаторов. Рубка и все прочие части баржи тоже были выполнены воистину с барочной элегантностью; на носу и на корме виднелись тяжелые светильники из черного железа и цветного стекла.

Мы перебрались в лодку, которая доставила нас на баржу. Там нам выделили роскошные каюты. Спустя несколько минут баржа медленно закачалась вниз по течению. Через четверть мили Скейн сделала поворот и потекла через Невозмутимый Лес, причем ее нос почти скрывался в мягкой тени деревьев.

Так прошло несколько дней и ночей. Река текла медленно и плавно, петляя под раскидистыми старыми деревьями.

Тишина стояла немыслимая, если не считать плеска воды за кормой. Ночью обе огромные луны лили сквозь листву нежный спокойный свет, который показался мне почти волшебным. Я поделился своим наблюдением с Бариано.