— На 18 лет академ взять? — язвительно спросила она, — пока вырастет и съедет? Константин Сергеевич, много времени у Вас на себя остается?

— Я не женат и детей у меня нет, так что все мое время принадлежит только мне, — ответил он, глядя на Полину поверх очков.

— Повезло, — сказала она, расстегивая кардиган, ей казалось, что она сейчас задохнётся от духоты, — можно я окошко открою? — скорее не спрашивая, а констатируя факт, проговорила Полина, после чего медленно поднялась и осторожно протиснулась между столов к подоконнику, ручка была ужасно высоко. Девушка начала двигать стул.

— Да стойте Вы! — в сердцах воскликнул он, быстро встал, подошел к ней и открыл форточку, — прямо с моего экзамена решили поехать рожать?

— Я беременная, а не больная, — заметила Полина, она привыкла, что ей никто никогда не помогает, она давно все делала сама.

— Кого вы ждете? — спросил он

— Девочку, — безучастно ответила Полина, она никак не могла произнести слово дочь.

— Имя уже выбрали? — улыбаясь спросил он.

— Катя, может быть Юля или Виктория, — сказала Полина, подставляя хлынувшему в класс ветру лицо.

— Мне нравится Юля, — как-то странно произнес Константин Сергеевич.

— Знаете, а мне тоже, — переводя на него взгляд, ответила Полина. В семье ее не поддержали, говорили, что имя какое-то слишком кукольное.

— Полина, почему вы пошли в педагогический? — серьезно спросил он.

— Рисунок на архитектурный запорола, — честно призналась девушка, — не знаю, почему у меня тогда не получилось.

— Странно, с геометрией у вас все довольно сносно, — улыбнулся он ей.

— Можно я все-таки отвечу, на трояк я точно знаю, я готовилась, — попросила она.

— Я уже все поставил, идите домой и не волнуйтесь, — протягивая ей зачетку, ответил он.

Полина посмотрела на оценку, в графе значилось «отлично».

— Спасибо, конечно, но не стоило, — неуверенно произнесла она.

— Это подарок Юлии к рождению, — ласково заключил Константин Сергеевич.

Декабрь 2011 год

— Что мы здесь делаем? — отстукивая зубами, и покачиваясь под шквалистым ветром, спросила Аня, недовольно глядя на Надю.

— Становимся настоящими журналистами, чтоб не писать беспомощные тексты, — безапелляционно ответила та.

Аня скорчила недовольную гримасу. Они стояли на центральной площади возле памятника жертвам интервенции. Вокруг громко скандировали: «За честные выборы! Пошли вон фальсификаторы!». Аня осмотрелась: рядом достаточно молодые ребята с плакатами, дальше, за ними пожилая пара с флагами, в мегафон вещает какой-то парень. Аня прослушала имя, он рассказывал, как его отчислили из МГТУ за одиночный пикет: «Интересно, за что на самом деле его выгнали, сколько предметов он завалил?»— думала девушка, ей совершенно не хотелось стоять в толпе людей. Она очень сомневалась в их адекватности. Мимо них с Надей только что прошли 4 парня, они несли на плечах черный гроб, на крышке которого белыми большими буквами было выведено слово «ДЕМОКРАТИЯ». По периметру площади стояли машины ОМОНа и полиция.

— Как нам стояние здесь поможет писать? — снова заныла Аня.

— Не нравится, иди домой, — в сердцах воскликнула Надя, — мне надоело, ты просто невыносима, знаешь, если ты привыкла все получать по взмаху ресниц, если тебе устраивает, что тебя не слушают, а только смотрят на голую грудь и ноги, то меня нет, я хочу чего-то добиться в этой жизни умом! — сверкая глазами закончила она.

— Воу, как много всего я о себе узнала, — сквозь зубы процедила Аня, — хорошего тебе вечера, — с этими словами она развернулась и начала проталкиваться сквозь толпу. «Помешались они что ли, на всех этих митингах, Леху в Москве задержали, Оля тоже вышла на протест. Как она там говорила? Нельзя оставаться равнодушными к нарушениям, у тебя отнимают твое право, твою свободу. О чем они все, как будто не в России живут и не понимают, что стой не стой, кричи не кричи, а все равно никто тебя слушать не будет. Как можно устраивать мирные протесты в стране, где до сих пор не прекращается Красный террор. О каких таких честных выборах они мечтают, их никогда не было и не будет. Единственное, чего они реально добьются — шествий под окнами поликлиник за талончиками к врачу и на флюорографию!» — размышляла она, огибая сугробы, преграждающие дорогу к вокзалу.

— Старший лейтенант Хорин, девушка, предъявите документы, — перед Аней возникло широкое лицо, мужчина напряженно смотрел, ноздри его широко раздувались.

— Я что-то нарушила? — вытаскивая из сумки паспорт, спросила Аня.

— С митинга идете, — уточнил он, открывая первую страницу и записывая ее паспортные данные на какой-то лист.

— Вам какая разница? — недоумевая, огрызнулась она.

— Лента ваша белая приметная очень, вот фиксирую, — ответил он.

— Потрясающая наглость, с каких пор у нас за ношение ленточек документы проверяют? — возмутилась Аня.

— Такой приказ, — холодно ответил он, протягивая паспорт, — можете идти.

Недовольно стуча каблуками, Аня двинулась в сторону автобусной остановки, то, что он записал ее данные, ничего хорошего не сулило.

***

Толпа скандировала и улюлюкала, у микрофона выступал Леонид Парфенов: «В кои-то веки Вологда оказалась либеральнее Москвы, пожалуй на следующие выборы я возьму открепительный и поеду к маме, там есть надежда, что меня хотя бы посчитают…». Громкий смех прокатился по рядам присутствующих. Оля вздрогнула, она стояла на морозе уже несколько часов, в руках у нее была белая роза, на груди приколота лента. «Зачем нам говорят о честности те, кого мы и не обвиняем во лжи? — думала Оля, — почему они перед нами, а не вместе с нами, почему не требуют правды, зачем столько пафоса? Пиарщики, писатели, блогеры, но никого, кто бы мог хоть как-то повлиять на ситуацию», — Оля тяжело вздохнула, нет, здесь делать нечего, надо уходить. Она развернулась и пошла. Но стоило ей добраться до края толпы, как она увидела вооруженных людей в масках и касках, они схватили какого-то парня с такой же как у Оли лентой и силком заталкивали в автозак. Парень упирался, он отталкивал хватавших его мужчин. Девушка бросилась к нему.