— И куда я раскатываю? — очаровательно улыбнулась я, проигнорировав замечание о белье. — Ваше сиятельство! Вам следует чаще покидать кабинет, чтобы видеть все собственными глазами, иначе сплетни заведут вас в темный лес. Нельзя же так слепо верить людям.

«Сладострастная поэма» на месте — я проверяла ее каждый раз, да и не хватит у наших дам силы и ловкости отодвинуть кровать. Это не Окольная втихаря наведалась ко мне порыться в вещах. И не Миловидова, учитывая, какой у меня против нее козырь, а у нее против меня ничего, кроме старой, со школьной скамьи, ненависти, плюс у меня есть Аскольд, который вряд ли станет открещиваться от заказов учительницы танцулек и рисковать собственным местом. Кто деньги взял, тот и бабку кокнул — в конкретном случае эта странная логика работает именно так.

— Каролина Францевна утаила от меня эти письма, — я продемонстрировала ее сиятельству пачку, — зачем-то копалась в моих вещах. Казалось бы, в чем причина, быть может, в зависти? — Как хорошо, что семью смертными грехами в любом из миров можно объяснить что угодно. — Об этом лучше спросить у нее. Я вмешиваюсь в учебный процесс? Да, ваше сиятельство, и мадам Нюбурже, и профессор, и отец Павел вам подтвердят: то, что я предлагаю, точнее, то, что предлагал инспектор Ра…

— Молчать! — Мориц с такой силой грохнула по столу кулаком — откуда в тебе, ископаемое, столько энергии? — что я вздрогнула, но не дрогнула.

— Я помню свой гимназический курс, помню свои успехи в академии, — продолжала я, повысив голос на тон, чтобы Мориц лучше слышала. — Я была одной из лучших, ваше сиятельство. Разве не потому его сиятельство рекомендовал меня на это место?

Мориц наклонилась вперед, беспомощно сверкая очками. Несомненно, лет двадцать назад она была здесь полновластной хозяйкой, с ней считались, ее слово было законом. Годы подточили ее авторитет, подкосили влияние, но заметно это было лишь мне и — вероятно — Ветлицкому. Классные дамы и учителя опасались Мориц, но не все. Ни профессор, ни отец Павел, ни, как я выяснила, мадам Хрум не боялись, что гнев падет на их головы. Не хотели открытой конфронтации, возможно, не более.

— Я сижу в этом кресле тридцать пять лет, Сенцова.

И пора бы тебе на покой, старая кошелка. Ты ничего не хочешь замечать, сидишь как Дракула в склепе, упиваешься слезами и мучениями детей. Ты ничего не сделала лучше, наоборот. Твое место на свалке.

— И мне не нравится, что нахальная, беспардонная, вульгарная девка с манерами грошовой содержанки лезет в мои дела!

Если до этого я полагала, что Штаубе не разнесет сплетни по всем углам, то сейчас сомнения развеялись в пыль. Удивительно, что эта мумия способна разродиться таким рыком, и не менее удивительно, что не вылетели из окон стекла. Магия, не иначе.

— Обучение в академии впрямь оставляет желать лучшего? — рев превратился в подлое змеиное шипение. — На вашем примере осознаю — да. Академия благородных девиц, Сенцова, благородных! Мало было всяких… — она перекосилась, будто ей сунули под нос кусок дерьма. — Благородство передается с кровью отца, впитывается с молоком матери, но видимость его вбивается даже в такое отребье, как вы — дисциплиной, аскезой, лишениями. И что я вижу? Гофман поганая классная дама, а я никудышная наставница. Так?

Теперь скривилась я. Мориц заговорила загадочно, ей удалось сбить меня с толку, но поглядим, за кем останется партия.

— Верно, ваше сиятельство, — кивнула я. — Дисциплина, аскеза, лишения — путь к благородству. Из благих побуждений классная дама Окольная избивает воспитанниц, а классная дама Мацкевич выставляет ребенка в коридор за жуткую провинность — ночное недержание. Где же вы, ваше сиятельство, в тот момент, когда в дисциплине, наказаниях, вашей твердой руке нуждаются те, кто призван служить примером?

— Пошла вон! — рявкнула Мориц.

Я поднялась. Чего бы она ни добивалась, она меня не напугала, но выбесила втройне, и не намеками в адрес родителей Софьи или жалобами, что ее заставили принимать на обучение голодранок и чернь, и не откровенными оскорблениями в мой адрес. Меня бесили ее бессилие и злоба — и все-таки в руках этой агрессивной, бесполезной старухи была огромная власть, и она ей воспользовалась, вызвала меня и — и что?

— В учительской комнате найдете указания из министерства просвещения, — бросила мне в спину абсолютно ровно Мориц. — И примете позже одеяла в дортуар.

В коридоре никого не было — уже начались занятия, а я довольно быстро перестала воспринимать звонок как нечто раздражающее, для меня он стал привычным фоном, как гудение машин или звук работающего холодильника. Я закрыла за собой дверь и только тогда позволила себе мысленно остолбенеть. Он это сделал? Козочка, ну как тебе?

— Я не понимаю почему, — выдохнула Софья.

— Касательно? — приподняла я бровь.

— Полковника Ветлицкого, — Софья дрожала, бедняжка, и меня потряхивало вместе с ней. — Как… почему он дошел до министерства? И одеяла. И отопление, выходит, это…