— Раньше так сильно не топили? — перебила я.

— Бывало, но когда мороз был совсем лют… Ох.

Бабочки в животе у меня не летали, но ощущение было, как у влюбленной первокурсницы. Сердце стучало — не у меня, к щекам прилила кровь — тоже не у меня, но наплевать, если кто-то увидит меня в таком состоянии, спишет на Мориц. Наплевать, наплевать… На что нельзя наплевать, так это на факт: Ветлицкий сделал то, о чем я просила. А что сделала Мориц? Указала мне на дверь.

— Козочка, она меня уволит.

Жестоко возвращать Софью с небес на землю, но у меня нет выбора. Я сунулась в учительскую — на столах были навалены сшитые синими лентами брошюры, и в одной из них мадам Хрум что-то писала.

Срочно надо что-то решать. Я села, положила стопку писем на стол.

Штаубе терпела полторы недели, чтобы сдать меня Мориц, и она подстроила все заранее, она передала мне через Аскольда не все письма, самый криминал оставила на десерт — почему? У нас не было противостояния, так в чем соль? Она не стала ждать, пока со мной столкнется, прикидывала силы, оценивала, выдержит ли, и пришла к выводу, что от меня надо избавиться, меня надо опередить?

А возможно, Штаубе передала письма сразу, и тогда ждала Мориц. Тоже непонятно почему. Почему она просто не приказала мне собирать вещи, что ей помешало? Мой отпор, моя уверенность? Чушь и явное заблуждение. С другой стороны, у меня есть покровитель… Стоп, в этом все дело? Мориц не столько прессовала меня, сколько Ветлицкого, и опять — почему? Что делят аристократы?

Кажется, это не мое дело, мрачно подумала я, открывая первую попавшуюся, не подписанную еще никем брошюру. Свежая, пахнет краской, пальцы пачкаются. Что мне нужно…

— Простите? — вздрогнула я и подняла голову — мадам Хрум что-то мне говорила. — Я задумалась, мадам.

Это я сказала? На чистейшем ларонском?..

— Мадемуазель Софи, — повторила мадам Нюбурже, — я не знаю, с чем это все, — она обвела рукой стол, — связано, с чего вдруг министерство… но полагаю… Взгляните на страницу четыре. Ларонский, арифметика, танцы и Слово Владычье!

— Да-да? — закивала я, поспешно переворачивая страницы. — О… они требуют увеличить часы?

— Я ваша должница, Софи, — заговорщическим тоном прошептала мадам Хрум, закрыла свою брошюру, поднялась и вышла, а меня осенило. Изменение программы, увеличение часов и жалованья, бинго! Те преподаватели, чьи предметы мне показались наиболее важными, на их собственное счастье согласились с моими предложениями, и вот к чему это привело. Я быстро, может, не совсем точно подсчитывала: ларонский в старших классах увеличен на два урока в неделю, арифметика — на четыре, Слово Владычье — на три, танцы — на два, и это за счет сокращения музицирования, этикета, рукоделия и прочей мути. Младшим девочкам количество часов не увеличили, но у них и так была большая для их возраста нагрузка.

Я перелистала брошюру до конца — рекомендации по измененной программе, новые — старые, по программе Рауша — учебные пособия, для замечаний и предложений классных дам отведены страницы в самом конце. Я обмакнула перо в чернильницу и собралась выводить свое имя на обложке, как мадам Хрум вбежала в учительскую с неожиданной прытью.

— Под стол! Под стол, дитя мое! Быстро-быстро!

Ладно. Кажется, она не из тех, у кого в ходу дурные шутки. Я подскочила, обежала стол, быстро запрыгнула под него — скажи, козочка, в этом есть что-то дивно-авантюрное? — и мадам тут же уселась в кресло, припечатав меня коленями к стенке стола.

— Мадемуазель Сенцова здесь? — раздался голос Миловидовой, и Софья страдальчески застонала. Да, козочка, безобразное произношение и две ошибки в трех элементарных словах.

— Дорогая моя, «здесь»! «Здесь»! Легкая, легкая «е», и в конце предложения тон чуть выше! Сколько я вас учила? — наставительно проворчала мадам Хрум. — И вот это — «мадемуазель», «муа», «муа!» — как поцелуй! Легче, легче!

Софья захихикала, а мне пришлось зажать рот рукой, чтобы не расхохотаться. Жгите, мадам!

— Возьмите ваш журнал, дорогая моя! Подпишите свое имя! Это нужно сделать как можно скорее — и опять: «как», «как», произносите отрывисто и легко! Запомните уже наконец, ох!

Мадам Нюбурже продолжала доводить Миловидову внеплановым уроком. Я расслышала шаги, шорох бумаги над головой, кривое «спасибо» на скверном ларонском, а потом закрылась дверь.

— Отвратительно! — припечатала мадам Хрум и встала из-за стола. — До чего же она бесталанна и скудоумна. О, моя дорогая. Я все еще ваш должник. Это, — кивнула она на дверь, — была такая мелочь!

Еще бы, подумала я, отряхиваясь от пыли. Твое жалованье возрастет раза в два с половиной. Но кто бы мог ожидать подобного от этой монашки? Браво, мадам!

— Почему под стол? — растерянно спросила я.

— Дитя мое, я пожила на этом свете, — пожала плечами мадам Нюбурже и потыкала длинным пальцем в брошюры. — Я не говорю на вашем языке, но многое, многое понимаю. Когда принесли эти тетради, здесь было столько шума, а она говорила мадам Эдвиж о вас такие нехорошие вещи! Миловидова… дурна и безнравственна. Опасайтесь ее.