Подставив лицо пластмассовым лепесткам, бессмысленно гонявшим горячий воздух, она сидела в моей комнате, надувая и лопая розовые пузыри из жвачки, рассказывала про римлян, солнце в созвездии Большого Пса и dies caniculares [25] .

Не знаю, почему я предложила ей остаться. Не знаю, почему она осталась. На письменном столе Леся заметила кассеты с курсом английского по методу Илоны Давыдовой. Я призналась, что пробую учить язык самостоятельно, но мои отношения с английским больше похожи на бесконечную попытку уложить непослушные волосы – только пригладишь выбившуюся прядь, как она тут же вылезает в другом месте. У меня не было денег на репетитора, но Леся сказала, что просто подыхает со скуки. Ей, кажется, было все равно, с кем проводить время, но под руку подвернулась именно я.

Мы часами валялись на разложенном диване, поверх махрового покрывала с белыми соляными разводами от пота. Ладно, не мы, я. Я лежала неподвижно, раскинув руки, старалась не шевелиться лишний раз, пока Леся не могла найти себе места: то забиралась на мое кресло и ерзала колесиками по ковру, вращаясь по кругу, то ложилась на пол в поисках прохлады, то подходила к окну, прислонялась к москитной сетке, отчего на лбу оставались квадратные отпечатки, – напоминала мне мотыльков, которые ползали вечерами по обратной стороне, слетаясь на свет. Наверное, когда во всем районе вырубилось электричество, им совсем некуда было лететь.

Мы говорили. Не только о языке.

– Ты так смешно это делаешь.

– Что?

– Ну, сдуваешь челку с глаз.

– Я не замечала.

– Если бы ты отрастила волосы, была бы вылитая Эми Ли.

– Кто?

– Солистка группы Evanescence.

– Не знаю ее…

– Ты что-о-о? Послушай-послушай-послушай.

– Как это переводится? Раз уж у нас урок английского.

– Недолговечность. Мне нравится слово.

– А мне нет.

– На первом курсе я хотела стать готом, даже перекрасилась в брюнетку.

– Не могу представить.

– Найду фотки, покажу. Но мой план оказался провальным. Guess, why? [26] Я не смогла носить черное.

– Почему?

– Из-за себорейного дерматита. Все плечи были в перхоти. Знаешь, что самое смешное? Когда папы не стало, я больше переживала, что нужно надеть траурный наряд на похороны. Поэтому… Я пришла в розовом. Мать была в истерике.

Когда спрашивают: «Знаешь, что самое смешное?», не такую историю ждешь услышать. Но Леся улыбалась. Ее папа – «папа», не «отец» – умер больше года назад. Рак. Леся говорила, что папа должен был родиться ирландцем – он всегда хотел, чтобы на его поминках веселились, но никто, кроме дочери, не принимал его слова всерьез. Наверное, Лесе хотелось быть на него похожей.

Я врала, что мой папа погиб в пожаре. Но я всем так врала, не только Лесе.

– Готы больше не популярны, в моде сейчас эмо, – сказала я.

– А, так вот для чего ты челку отращиваешь! – Леся больно дернула меня за волосы и рассмеялась.

Последние два года в школе она училась на дому из-за каких-то проблем со здоровьем – то ли с желудком, то ли еще с чем. Леся не стала подробно рассказывать, сказала только, что ей даже пришлось полежать в больнице, а после выпуска она сразу уехала в Москву поступать в иняз, так что знакомых в городе у нее почти не осталось, так, пара девчонок, но они то ли уехали куда-то на лето, то ли не хотели брать трубку. Мне кажется, Леся их выдумала. Не хотела признаваться, что больше ей некуда пойти. Поэтому мы часами валялись на разложенном диване вдвоем…

Мы часами смотрели клипы по MTV. Мы смотрели, как тоненькая, нежная трава, пробившаяся сквозь чернозем, врастает обратно, как скорпион с блестящей, будто бронзовой спинкой ползет по песку, как голый чернокожий человек, тощий, костлявый, с торчащими ребрами, сидит на земле и как другой человек пожирает гамбургер, как маршируют солдаты, как неуклюже валится набок памятник с поднятой к небу рукой, как взлетает ракета, как ударная волна сносит снежный лес, как делятся клетки, как гниет роза. Леся выкручивала на полную громкость, и мы орали. Ладно, не мы, Леся. Вместе с Честером Беннингтоном она пела во всю глотку: «What I've done», не волнуясь, что нас услышат соседи, я беззвучно подхватывала, шевеля губами: «I'll face myself…» Мы смотрели, как мир, стиснутый рамками маленького экрана телевизора, полыхает в огне, и чувствовали его жар. Мы пересматривали клип Linkin Park сотни раз, и сотни раз сжималось сердце не на падающих башнях-близнецах, не на человеке с рукой, перетянутой жгутом, стучащем по вене, а на кадре с чайкой, залитой густой черной нефтью.

Мы говорили, что если через пять лет и правда будет конец света, то человечество его заслужило. Ладно, не мы говорили, Леся. Мы еще не знали, что через пять лет мир будет по-прежнему существовать, не знали, что через десять, в таком же жарком июле, как этот, Честер будет найден мертвым в собственном доме. Мы лежали на разложенном диване и пели вместе с ним: «What I've done».

Говорить о себе на чужом языке было проще.

– Ненавижу воскресенья.

– Ненавижу насекомых.

– Ненавижу лето.

– Ненавижу детей. Всех, кроме Польки.

– Ненавижу рыбу.

– Ненавижу… Забыла, как будут «колготки» по-английски.

Я вспомнила и рассказала Лесе, как мама отдавала мне белые картонки из-под упаковок с колготками, потому что не было денег на альбомы для рисования. Но я не рассказала, что на картонках раз за разом я чертила простым карандашом раму окна и закрашивала квадратики, густо-густо, пока не ломался грифель, как будто за окном не было ничего, кроме черного зияющего провала.