– Твоя же комната, можешь хоть разнести здесь все к черту.

На всякий случай я развернула зубные щетки в стаканчике, чтобы мы с мамой не поссорились. Ну да, конечно.

Мне было лет пять, я выронила тарелку случайно. Из ошметков гречневой каши торчали острые керамические айсберги. Я знала, когда бьются тарелки, мама кричит и плачет. Я заперлась в ванной. Долго просидела на краешке, не решаясь выйти. Считала капли, стекающие на спину с выстиранных колготок, что сушились под потолком. Считать я умела только до десяти, и четыре раза приходилось начинать сначала. Зубные щетки, моя синяя и мамина красная, были отвернуты друг от друга, и тогда мне показалось, что в этом есть недобрый знак. Я развернула щетки и… Сработало! Мама тогда только пробормотала: «На счастье».

Не в этот раз. Мама наорала, посрывала размалеванные постеры и налепила над столом, где на обоях остались рваные раны, настенный календарь с тигром за девяносто восьмой год.

Мне снилось, что мама лежит под вентилятором на животе и я, маленькая, ползаю по ее спине и считаю родинки. Крохотная точка между лопаток, из созвездия Кассиопеи, начинает шевелиться, вспухать, разрастаться чернильной кляксой. Неровные края расплываются, и подо мной булькает горячая тягучая жижа, похожая на нефть, что заливает дрожащую чайку сплошным непроницаемым покровом. Даже с глазных яблок стекает черная жидкость, заполняет рот, и я задыхаюсь. Крылья будто отлиты из бронзы, тяжелеют, не поднять, перья слипаются, и кажется, что я вязну, тону в кипящем болоте, но чьи-то холодные пальцы, боже, какие холодные пальцы, обхватывают мое запястье и легко тянут вверх.

На Ч: чад, чадра, чай, чайка…

«Мертвые чайки во сне предвещают долгую разлуку с друзьями».

Каждый день я отодвигала окошко на календаре влево, отматывая лето на один день назад.

– «По-настоящему любишь только то, что любишь в данную секунду. Тогда принадлежишь избранному безраздельно. Но лишь на миг – и это свобода. Она прекрасна и непостижима, как логика полета стрижа. Именно так и должно быть».

Где-то на «стриже» торжественный голос дрогнул, и к концу фразы Леся не выдержала и расхохоталась. Запрокинутая голова, обнаженные десны.

– Не просроченные?

Вот язва.

– Логика полета стрижа? – переспросила Наталья Геннадьевна и выхватила из ее рук коробку конфет, чтобы перечитать. – И правда. Набор слов какой-то…

– Про любовь, Наташа, всегда набор слов. – Леся называла мать по имени.

Наталья Геннадьевна закатила глаза к потолку. Кудри, выкрашенные в пепельный, были тщательно завиты, один к одному, и прихвачены шпильками. Перламутровые тени подобраны в тон сиреневому платью, обтягивающему живот и широкие бедра, которое, в свою очередь, никак не сочеталось с клетчатыми домашними тапочками.

– С днем рождения, соседка! – Мне хотелось, чтобы слово «соседка» прозвучало невинно, непринужденно, но я невольно сделала на нем какое-то особое ударение и выдала себя. С потрохами, как сказала бы мама.

Леся, конечно же, его заметила, не упустила – о, она ничего не упускала! – сощурила глаза по-кошачьи, будто смотрела на солнце, и левый уголок губ дернулся вверх.

Я поспешила добавить:

– Желаю тебе счастья!

– Знаешь, я бы не хотела быть просто счастливой, – проговорила Леся. – Мне нравится испытывать весь спектр эмоций. Тогда я чувствую себя живой.

– Не говори глупостей, все хотят быть счастливыми, – сказала Наталья Геннадьевна. – А мы так и будем в прихожей стоять? Проходи, Варя. Бери тапочки.

– Ну какие еще тапочки? Жарко же, Наташа.

– Да я только на минутку зашла…

– Пойдем, – сказала Леся и добавила вполголоса, чтобы мать не слышала: – Выпьем чаю по-быстрому и свалим.

В квартире было прохладно, из комнаты доносилось гудение кондиционера. Я подумала, что не хочу никуда отсюда «сваливать». На кухне Поля ковыряла ложкой кусок «Наполеона», забравшись на стул с ногами. Она пробормотала что-то невнятное вроде приветствия, в то время как по кабельному каналу с детскими мультфильмами Дональд Дак в купальном костюме пытался взобраться на надувную лошадку, втолковывая ей что-то в своей неразборчивой манере.

– Полина, будь добра, не разговаривай с набитым ртом, – сделала ей замечание Наталья Геннадьевна. – Когда я ем…

– Я Эминем! – продолжила Леся и рассмеялась, хотела поцеловать Полю в щеку, но промазала и чмокнула в ухо, а та привычно дернулась:

– Отстань.

Над телевизором висела икона Божьей Матери. Дерево рассохлось от соседства с горячей трубой под потолком, лак облупился, а глаза ее, темные и внимательные, смотрели сосредоточенно, как на тех портретах, которые будто наблюдают за тобой, с какой бы стороны ты к ним ни подошел. На дверцу холодильника магнитом из Адлера была пришпилена фотография маленькой Поли, тоже серьезной, даже строгой, с полосатым котом, похоже, сшитым из махровых носков, в руках. На подоконнике грелась на солнце стопка учебников по английскому, которые Леся, видимо, привезла с собой, а сверху лежала книга в мягкой обложке, с заложенной зубочисткой между страницами, под названием «Fried Green Tomatoes» – я подумала, что это сборник рецептов.

Конфеты, которые я принесла, Наталья Геннадьевна поставила в центр стола, рядом с тортом в магазинной упаковке и хрустальной вазочкой с вареньем из инжира. На подарок пришлось просить денег у мамы. Я сказала, что соседка бесплатно занимается со мной английским, поэтому неплохо было бы ее отблагодарить – так мама делала, когда хотела подмаслить учителей в школе, поэтому аргумент сработал. Правда, мама была не в восторге, узнав, что я снюхалась с этой девицей, но деньги дала.