Как-то Леся принесла мне гранат, срезала аккуратно верхушку, провела ножом четыре раза по его глянцевым бокам и разломила, забрызгала темно-красным соком страницы учебника. Лето казалось бесконечным, таким, что мы могли брать по одному гранатовому зернышку, никуда не спеша, будто в замедленной съемке. Если надавить языком, оно лопалось во рту, разливалось терпко, и острая косточка царапала десны. Когда я делала нам бутерброды с сыром, Леся смеялась:

– Вкусивший пищи мертвых должен остаться в аду навсегда.

Шутка мне не нравилась.

По утрам я чистила зубы, топчась на коврике, пахнущем мокрой кошачьей шерстью, и слушала ее песни, которые поднимались по трубам. Искала смыслы. Каждое слово имело значение. Я не решалась спросить, знала ли Леся о хорошей слышимости. А она купала Полю и пела Земфиру:

Кого-то ждет вокзал,

Кого-то ждут домой,

Ее никто не ждет…

Обо мне? Все песни тогда были обо мне.

Если Леся не приходила, любой повод годился, чтобы написать ей сообщение.

Я не призналась Лесе, что так и не смогла посмотреть клип полностью, зажмуривалась каждый раз, когда Эми Ли в простой, накинутой на голое тело ночнушке вставала на подоконник, подходила к краю, а потом оступалась – или не оступалась, а нарочно шагала из окна и падала, бесконечно падала в пропасть, словно Алиса, последовавшая за Белым кроликом.

Вечерами, когда становилось чуть прохладнее и мама должна была вернуться с работы, мы выбирались наружу, шатались по городу без дела. Леся была из тех, кто танцует прямо на улице не стесняясь. Что люди скажут. Одни наушники на двоих, в плеере – рок, она идет и пританцовывает, взмахивая руками, словно дирижирует невидимым оркестром, я иду рядом, глядя под ноги, чтобы не встречаться глазами с прохожими.

– Ну почему мы не можем пойти в парк, Варвара?

– Говорят, там маньяк завелся. Переодетый в костюм зайца.

– Неоригинально. В Америке уже был такой, в начале двадцатого века. Банни мэн! Охотился на детишек. Наш тоже?

– Нет, наш по ночам отрезает женщинам грудь.

– Что ж, хорошая новость: отрезать мне особо нечего.

– Плохая новость: бегаю я плохо, у меня освобождение по физкультуре.

Мы торчали в кондитерской с тремя столиками под названием «Леди Мармелад». В «Дольче вите» кофе был дешевле, но вернуться туда я не решалась – мне казалось, что меня и мои громкие заявления о месячных запомнили и моя фотография висит теперь на стене под надписью «Их разыскивает полиция». Леся покупала мне кофе, просила для меня сахар и молоко, объедалась пирожными и объясняла скучные правила. Не Леся, но учебник английского интересовался моей жизнью: какой мой любимый цвет? Какое любимое блюдо? Любимая песня?

– Ты когда-нибудь думала, какую песню ты бы хотела услышать последней в жизни? – спросила я.

– М-м-м… Нет.

– Ну представь, ты едешь в такси. Водитель слушает радио «Шансон». В машину на полной скорости влетает грузовик, и последнее, что ты слышишь перед смертью, – это «Владимирский централ» или еще чего похуже. Не смейся, я серьезно. Обидно было бы умереть под такой саундтрек…

– А ты уже выбрала?

– Выбрала. И теперь я как будто знаю, что пока не услышу этой самой песни, ничего страшного не случится.

– Дай угадаю… «Акуна матата»?

– Очень смешно. Не скажу.

– Ну ладно, ты чего?.. Не обижайся, ты же знаешь, у меня дурацкие шутки. Я придумаю, обещаю.

Мы шатались по магазинам, притворялись иностранками. Ладно-ладно, не мы, Леся притворялась, а я молчала, глупо улыбаясь. Мы даже разыграли Валери из магазина бытовой техники, она меня не узнала. Я выучила английские названия телевизора, микроволновки, электрической плиты, кофеварки, посудомоечной машины, пылесоса, кондиционера. Мы выбегали на улицу и умирали со смеху.

На полке стоял толстенный англо-русский словарь, но я все равно спрашивала значение строчек песен, хоть мне и хотелось задать совсем другой вопрос: мы подруги? Мы правда подруги?