А потом она взглянула на меня весело и спросила:

– На какой щеке ресница?

– На левой.

– Правильно, – Леся легонько коснулась кожи и протянула мне упавшую ресницу на подушечке пальца.

Я хотела ее сдуть, но Леся сказала:

– Сначала загадай желание.

Под бой новогодних курантов, или когда на часах было 21:21, или когда первый раз в году я ела клубнику, или когда в школьной раздевалке, переобуваясь в сменку, я оказывалась на лавочке между двумя Настями я загадывала одно и то же желание. Но я больше не была одна. Поэтому я подумала о какой-то глупости вроде: пусть у всех все будет хорошо – и подула.

Леся захотела на автодром, но туда пускали детей от пяти лет, тогда мы решили купить билет на паровозик и отправились искать кассу.

Для тесной, раскаленной на солнце будки, обшитой металлическими пластинами, кассирша была слишком велика, как Алиса, которая приложилась к очередной бутылке и нечаянно разбухла, выдавив окна кроличьего домика локтями. Только у кассирши было всего одно окошко, крохотное и застекленное. Через него выдавались счастливые билеты в липкие от сладкой ваты ручонки. Точно счастливые, можно даже не складывать цифры на номерах – билеты давали законное право на пять минут забвения.

Леся вслух заметила, что буква К над окошком стерлась, но кассирше так даже больше нравилось:

– Фильм был, «Асса», вы, наверное, не знаете. Молодежь сейчас такое и не смотрит. Вам бы только стрелялки, да чтоб крови побольше. А там, между прочим, этот… как его… – Она щелкнула пальцами. – Цой снимался. И песню еще пели эту… Сейчас…

Кассирша прикрыла глаза и продемонстрировала лиловые тени, скатавшиеся в складках век. Потянула музыкально «м-м-м», будто настраивая инструмент, и пропела неожиданно низко:

– Под небом голубым… Есть город золотой…

Не жизнь, а гребаный мюзикл.

– Нам на паровозик, – Леся бесцеремонно оборвала концерт, и кассирша открыла глаза, ничуть не смутившись. – Два взрослых и один детский, пожалуйста.

– Какой еще взрослый? Вы туда не поместитесь, – сказала кассирша и добавила: – Не хочу сказать, что вы толстая или что-то в этом роде… Но паровозик только для детей.

Леся взглянула на Полю.

– Поедешь сама?

Поля замотала головой и на всякий случай покрепче сжала ее руку.

– Без меня отказывается, – пожала плечами Леся.

– Паровозик для детей, – строго повторила кассирша. – Всю жизнь, что ли, за мамину юбку держаться будет?

Леся поджала губы, на ней и правда была цветастая плиссированная юбка в пол.

Несправедливо. Мне тоже хотелось на паровозик. Как в детстве.

Мартышка в синем костюме машиниста примостилась на поддельной дымовой трубе. Золоченые пуговицы отражают вспыхнувшие сигнальные огни. Другие мамы машут детям, будто прощаются навсегда, но моя не машет, смотрит куда-то мимо меня. Я нетерпеливо ерзаю на жестком сиденье, вцепившись в залапанный металлический поручень. На запястье потускневший неоновый браслет – такие продают на дне города, их еще нужно ломать, чтобы светились. Мне шесть. Ладошки потеют. Я верю в уродливых пластмассовых животных, мимо которых плетется паровозик по кругу. Мне шесть, и можно не замечать облезлую краску на морде зебры – выглядит так, будто ей подбили глаз, – не замечать, что рядом со львом работники аттракциона посадили кенгуру – география, пятый класс, неужели так сложно? – не замечать, что у слона на боку несмываемым маркером кто-то нарисовал слона поменьше – толстый хобот и два круглых уха, – так мне кажется, мне шесть, и я мало что смыслю в анатомии. Паровозик везет меня по диким джунглям, и я доверяю ему. Положенные на забвение минуты тянутся долго, но все же заканчиваются. В следующий раз, когда мы придем в парк, я буду просить билет на паровозик и снова надеяться, что он увезет меня далеко-далеко и уже не вернет обратно.

– Чего задумалась?

Варежку разинула.

– Ничего…

– Может, прокатимся на чертовом колесе? – спросила Леся, изучая описания аттракционов на стенде рядом с кассой. – Со взрослыми детей пускают от трех лет.

– Что-то не хочется…

– Ну, пожа-а-алуйста. Ты когда-нибудь видела наш городишко с высоты птичьего полета? Не хочешь заглянуть за его границы?

Древний человек, больше похожий на обезьяну, лазал по деревьям, цепляясь длинными мозолистыми пальцами за лианы, и повторял про себя: «Только не смотри вниз, только не смотри вниз». Спустя тысячелетия я все еще чувствую его страх.

Откровенность за откровенность. Придется признаться.

– Я боюсь высоты.

– Почему?

Земля лопается, трещины расползаются стремительными змеями. Черные провалы щерятся, как бездонные пасти подземных чудовищ. Ты стоишь над обрывом. Ноги скользят, выбивая камни, не удержаться, не спастись, ты падаешь в пропасть…

– Потому что…

– Не оборачивайся! – перебила меня Леся, глядя на что-то за моей спиной.

– Чего?

– К нам идет огромный белый заяц! Банни мэн!

Черт. Я совсем про него забыла. Мягкое и мохнатое навалилось на меня сзади и сжало в объятиях. Я пихнула его локтем в бок, но вряд ли он почувствовал удар через толстый поролоновый слой костюма.

– Ты что себе позволяешь! – воскликнула Леся и бросилась разжимать заячьи лапы.

Заяц, не ожидавший такого отпора, тут же отпустил меня, но Леся толкнула его в пушистую грудь. В рейтинге самых нелепых вещей в моей жизни на втором месте всегда будет сцена, где я спасаю огромного белого зайца от Лесиных кулаков.