– Если обещаешь сохранить мой секрет, я сохраню твой.

– Как же меня пустят?

– Места знать надо, – улыбнулась она. – Но я сначала в душ по-быстрому.

Только что она сидела передо мной в слезах, и вот уже готовится идти на вечеринку. Леся – одним словом.

Мне больше не с кем поделиться.

– Fuck! – донеслось из ванной. – Горячую воду отключили! Варвара, помоги, а?

Вся эта лишняя, нелепая суета с кастрюльками, ковшиками, тазиками – из года в год, из года в год, но в этот раз не так, по-другому. Щеки горят. Я подставляю руку под ледяную струю, лупящую по дну медной кастрюли, – пальцы немеют от холода. Не могу удержать спички, они гаснут одна за одной. Долго смотрю, как к поверхности поднимаются пузырьки.

Леся стоит на коленях в ванне, будто молится, неподвижная, смиренная. Руки сложены, с мокрых волос стекает пена от шампуня. Кокосовый аромат – так пахнет «Баунти» – дурацкая мысль попробовать шампунь на вкус. По белой спине, сбереженной от южного солнца, тянется лиловая дорожка. Ее не должно быть здесь, этой белой согбенной спины с отпечатком кружевной резинки. Коллаж. Чужеродное тело, наспех вырезанное из картины французского импрессиониста и грубо вставленное в выцветший полароидный кадр с облупившейся ванной, застывшими брызгами зубной пасты на зеркале, каплей, дрожащей под ржавым краном.

Кастрюльки, ковшики, тазики больше не дурацкие, бестолковые, неуместные – всё не так, всё обретает смысл.

Лью теплую воду осторожно, медленно, уставившись в точку, где кружевная дорожка пересекается с позвоночником.

– Мама однажды принесла живых карпов и выпустила в ванну, – говорю я, только чтобы нарушить молчание. Влажное, липкое, то молчание, что ощущаешь кожей. – Четыре, пять, не помню. Я тогда совсем маленькая была, ну и залезла в воду, к ним. Воображала себя русалкой, наверное… Мама была в истерике, когда увидела.

Не знаю, зачем я рассказала Лесе, глупая история, но, наверное, не страшно показаться глупым перед обнаженным человеком, стоящим на коленях. Хочу добавить, что мне нравилось, как их скользкие спинки касались ног, но забываю, потому что гадаю, какова на ощупь эта белая спина. Я читала, что акулья кожа, которая кажется мягкой и гладкой, на самом деле шершавая, как наждачная бумага, если гладить «против шерсти».

– Что случилось с карпами? – спрашивает Леся, не поднимая головы.

– Не знаю. Наверное, мы съели их на ужин, в тот же вечер.

– Варвара, мой маленький варвар, – говорит Леся, сладко перекатывая «р-р-р» на языке.

Не вижу ее лица за волосами, но знаю, что она улыбается. Слово «мой» щекочется внутри, дрожит и распускается в месте, где должно быть солнечное сплетение. Мой.

Мы срослись плавниками

Мы срослись плавниками

Мы срослись плавниками

Я не касаюсь ее, ни разу не касаюсь, только смотрю на перекресток, где бледнеет лиловая дорожка.

– Подай полотенце, пожалуйста.

Кастрюльки, ковшики, тазики… В череде проклятий, что из года в год обрушиваются на головы коммунальщиков, блестит, переливается, как рыбья чешуя на солнце, моя немая благодарность.

Леся берет меня за руку – вот так, запросто, берет за руку – и ведет через толпу на танцполе. И нет больше ни болезненной пульсации басов в грудной клетке, ни пьяных девочки-мальчики-танцуем, орущих в микрофон про беспонтовые ночи и синеглазое утро, ни запаха потных тел, ни прокуренного до черных легких сизого воздуха, сквозь который мы плывем, как две заплутавшие рыбины, два карпа в мутной воде. Есть только ее пальцы, ледяные, боже, какие ледяные пальцы. «Вегетососудистая дистония», – кричит она, наклоняясь к моему уху, и смеется.

Мой веселый мальчик-бред.

Взять кого-то за руку – это ведь так легко, да? Нет. Сосредоточься. Твердые пальцы или расслабленные, безвольные? Степень напряжения мышц – лишь одна из тысячи мелких деталей, которые нужно держать в уме. Ладони сухие или мокрые? Пожать руку в ответ или отстранить? Все будет расценено как знак.

– Знаешь, что мне больше всего нравилось в ней? – спросила Леся, когда мы ехали на трамвае по узкой улочке и мелькающие за окном огни фонарей отражались на ее лице. – Каждый раз, прежде чем отпустить мою руку, она легонько сжимала ее, будто просила прощения, – мол, мне бы не хотелось, но приходится, понимаешь. Я ненадолго отпущу, ладно? Этот жест… Я уверена, она даже не замечала его, пожимала машинально, не задумываясь, но я чувствовала…

Леся легонько сжимает мою руку, прежде чем отпустить. Машинально или?.. Мы идем к барной стойке, мы забираемся на высокие стулья – не слишком элегантно, мы смеемся нашей неуклюжести. Мы, мы, мы. Я повторяю «мы» про себя сотню раз. Мы заказываем самые дешевые коктейли из меню. Бармен не слышит мое смущенное бормотание «Секс на пляже», переспрашивает, и Лесе приходится прокричать за меня. Я произношу слово «секс» той ночью впервые – нет, серьезно, вот так, вслух – впервые, но мне нравится, как оно звучит. Drink – drank – drunk. Мы выпили еще дома – нашли в холодильнике початую коробку «Изабеллы», и теперь на моей груди в области сердца расползается кровавое винное пятно – невыносимо пошлая символика, но я честно пыталась оттереть его в ванной порошком.