– Я хочу нырнуть с пирса. – Леся кивнула туда, где высилась железная конструкция, с которой «бомбочками» или «солдатиками» ныряли в воду мальчишки. – Идешь?

Я помотала головой.

– Ты когда-нибудь представляла несчастный случай со мной? – спросила она.

– Нет.

Леся сняла шляпу, положила на нее очки. Потом вставила мне в уши оба наушника.

– Я ее нашла, – сказала она.

– Кого?

– Последнюю песню. Ну, ту, что я хотела бы услышать перед смертью.

И она нажала на кнопку Play.

Легким шагом Леся прошлась по пирсу, обернулась и помахала мне рукой. Она хотела, чтобы я на нее смотрела. Леся прыгнула, не колеблясь ни секунды, разбежалась и исчезла в воде.

Да, представляла.

А потом Леся – та Леся, которая всегда смеется, запрокидывая голову назад, не стесняясь обнаженных десен, да кажется, только и делает, что смеется, – сидела передо мной с прямой спиной, притихшая, серьезная.

На кухонном столе стояла немытая кружка «Самой лучшей маме» с кофейной гущей на дне, и я пыталась разглядеть в ней хоть какую-то подсказку.

Мы были в квартире одни. Пару дней назад Леся написала, что мать на выходных свалит на дачу, прихватив с собой Полю. Леся ныла в сообщениях, что сдохнет со скуки одна, позвала позаниматься английским, посмотреть киношку и, может быть, остаться с ночевкой. Я ответила, что мама не разрешит тебе что, ночевать негде? ты что, бездомная? но оказалось, мама уже успела познакомиться с Натальей Геннадьевной, которая как бы между прочим упомянула «всемирный потоп» и испорченный потолок на кухне. Покапало немного, конечно, но сами понимаете – свежая побелка… Мама, видимо, прикинула, что если не может заплатить за ремонт, то отдаст вместо денег меня. Хотя бы на одну ночь.

– Неправильные глаголы, – объявила Леся тему урока, открывая учебник, и добавила: – Неправильные, как вся моя жизнь…

Не знаю, что я там себе навоображала: пижамная вечеринка, заплетание друг другу косичек и какао с маршмеллоу, – я даже не знала, что это, слышала название в американских фильмах, – но точно не ожидала сцепленных рук, дергающегося подбородка и взгляда, от которого хотелось удавиться на месте. Лицо ее было бескровное, такого белого цвета, что кажется, лизнешь и почувствуешь вкус молочного коктейля.

– Ты в порядке? – спросила я.

Искусственная фраза из кино: «Are you ok?» Ничего лучше я придумать не смогла.

– Напомни: на чем мы остановились в прошлый раз? – Леся не ответила на мой вопрос, уставилась в учебник, но вряд ли ее занимали глаголы.

Что, если?.. Что, если все из-за меня? Вчера, на пляже, когда она вернулась, отжимая рыжие волосы, усыпанная каплями, сверкающими на солнце, я решила пошутить:

– Камикадзе выползают на отмель, – сказала я, но тут же осеклась, вспомнила, почему в голове весь день крутится песня «Ночных снайперов». Ну, конечно, она пела ее утром, в ванной.

Леся посмотрела на меня как-то странно и молча укуталась в полотенце.

Я всегда все порчу.

– Лесь, если я что-то не то сказала… – протянула я, схватившись за ручку кружки, как за спасательный круг, потому что больше нечем было занять дрожащие пальцы.

– Что? – Леся с трудом сфокусировала на мне взгляд.

– Если я что-то не так сделала…

– Ох, Варь. – В ней будто что-то сломалось, та последняя струна, которая держала ее спину навытяжку, и она бессильно опустила голову на руки.

Леся казалась такой беспомощной, ослабевшей. Почти ребенком. Она плакала, беззвучно плакала прямо передо мной, а я не знала, что сказать, что сделать, чтобы это прекратить.

– Мы с матерью снова поцапались, – проговорила Леся, поднимая голову.

Дура, какая же я дура. Выдохнула.

– Понимаю, – кивнула я. – Мы с моей постоянно…

– Вчера она напилась, а утром хотела за руль сесть, чтобы везти Польку на дачу. Я на нее наорала. О безответственности и все такое. А она мне: чья б корова мычала? Безответственно трахаться без презерватива в шестнадцать. Поехали они на электричке, уговорила все-таки. Но мне страшно.

Хотелось дотронуться до ее руки, сказать, что все будет хорошо, – набор банальностей, подсмотренных в кино. Откуда еще мне было знать о реальной жизни?

– Понимаю… – сказала я.

– Нет, Варь, – Леся покачала головой. – Не понимаешь.

Было бы легче, объяснимее, привычнее, если бы она ходила по кухне из угла в угол или теребила бы в руках учебник, крутила карандаш, да что угодно, хотя бы отвернулась. Но она просто сидела, позволяя слезам капать на скатерть, и говорила:

– Я знаю, что должна остаться. Здесь, с Полькой. Напоминаю себе каждый раз: ты – мама, ты – мама. Варь, я каждый день себе это напоминаю, не поверишь. Но я не могу. Не хочу оставаться. Ненавижу себя за это, но не хочу. Не могу застрять в этом чертовом городе.