Шептались потом, что девка, мало что не соблюла себя, так еще осмелилась чего-то требовать, была непочтительна со старшей княгиней и навязчива с молодым княжичем. Так что семейству Тюфякиных пришлось выгнать ее вон. Княгине сочувствовали.

Митя тоже понимал, что Тюфякины были в своем праве... наверное. Глупо даже сравнивать - кровные князья Мокошевичи и какая-то горничная! И ее самый обычный ребенок, ведь полукровок не бывает. Все было бы верно, если бы та девушка не умерла! Она не должна была умирать! И ее ребенок - тоже! Их смерть — вот это уже было слишком! Ему ночами снилось ее запрокинутое лицо, безмолвно требующее чего-то то ли у хмурых питерских небес, то ли у него, Мити. Хотя что за тупости, он-то тут совершенно не при чем! Но к Тюфякиным, несмотря на свою страсть к светским визитам, он больше не ездил, хотя ради внука те устраивали рауты для молодежи. И не хотелось даже, вот что удивительно!

На миг Мите померещилась Леська - ее простоватое, курносое, усыпанное веснушками лицо... мертвое. Глядящее на него сквозь толщу воды, а потом медленно растворяющееся в темной глубине. Митю передернуло.

Я не волочусь за горничными!
– сквозь зубы процедил он.

– И верно!
– с энтузиазмом согласился Урусов.
– Все больше восхищаюсь Аркадием Валерьяновичем: вот что значит правильное воспитание!

– Петр Николаевич...
– Митя замялся.
– Вы ведь постоянно там, в полицейском департаменте. Отец... как думаете, он понял, что там, на площади... варяги... поднятые мертвецы...
– и наконец выпалил.
– Что мертвецов поднял я?

Про то, что сперва он этих мертвецов нарубил из живых варягов спрашивать не стал - не докажут! Он там не один был, так что даже такой мастер сыска как отец ничего не докажет!

Урусов снова остановился, посмотрел на Митю и тяжко вздохнул.

– Митя, - с явной осторожностью подбирая слова, начал он.
– Неужели вы и впрямь думаете, что ваш отец не понимал, кому дает свое имя и кого ему придется воспитывать?

Митя снова некоторое время смотрел на Урусова недоуменно. И тоже вздохнул. Тоже тяжко.

– Петр Николаевич... Отец не брал меня на воспитание! Он меня, как говорится, породил! В законном браке с моей матушкой, малокровной княжной Морановной. После трех лет супружества.

И тут же осекся, увидев, как взгляд Урусова становится жалостливым.

«Теперь он решит, что мама отцу изменяла!
– безнадежно подумал Митя.
– А что еще он может подумать, ведь полукровок не бывает. Кровные рождаются лишь в союзе двух Кровных, а значит, раз я могу поднимать и упокоивать мертвецов, да еще в таких количествах - мой отец никак не может быть моим отцом. Ну, а иной вариант слишком, скажем так, овеян древностью, чтоб о нем задумался здравомыслящий человек. Пусть даже из Кровных.»

– Я уже говорил вам, Митя, что мое уважение к Аркадию Валерьяновичу остается неизменным. Верю в его благородство, и понимаю, что только исключительные обстоятельства...
– Урусов сбился и вместо продолжения сделал пару жестов, видимо, обозначающих уважение, веру, понимание и прочие его деликатные чувства.

«Еще какие исключительные!» - Митя безнадежно махнул рукой и побрел дальше. Его приподнятое настроение угасло окончательно.

– Насчет вашего батюшки я бы волновался в последнюю очередь.
– Урусов снова придержал его за плечо.

– Извиняемся душевно, Дмитрий Аркадьевич. Здравия желаем, ваше благородие княжич Урусов.
– мимо, кланяясь и отдавая честь, протопал строй городовых. Митя даже знал, куда они идут - на учебу. Небольшие школы, или если угодно, курсы для городовых существовали раньше только в Петербурге и Москве. Попытка ввести нечто похожее в губернии натолкнулась на сопротивление - городовые отчаянно блажили, не желая становиться «курсистками». Не менее отчаянно сопротивлялись и те, кого отец решил обязать к преподаванию - все тот же Урусов, местный адвокат Гольдштейн, и лекарь-трупорез из мертвецкой при главном полицейском участке: мрачный, сильно пьющий, без единой капли Мораниного дара, но с изрядными знаниями и опытом. Сопротивление отец подавил быстро и решительно. Городовых пообещал попросту выгнать без выслуги лет, если кто на учебу не явится. Первые занятия начал вести сам. С Урусовым надавил на известную добросовестность Кровных при исполнении взятого на себя долга, адвокату - больше всех не желавшему иметь дело с городовыми, как с постоянными нарушителями прав его подзащитных - поставил на вид, что тот не имеет права на упреки, коли сам откажется законам и правилам обучать. Ну, а трупорезу добавил жалованье.

Через неделю занятий сопротивление как новоявленных преподавателей, так и обучаемых сошло на нет. Сейчас городовые топали на занятия с некоторым даже энтузиазмом. Правда, они пока не знали, что закончат курс не все: занятия помогут избавиться от самых тупоумных и берущих не по чину. Но этот последний урок господам городовым предстояло постигнуть к концу курса.

Митя мрачно усмехнулся им вслед.

– А на чей счет мне волноваться, Петр Николаевич?
– спросил он.

Урусов молча указал взглядом на губернаторский особняк на противоположной стороне улицы, а Митя в ответ покосился на него с опаской. Он ... что-то знает?

После варяжского набега губернский Екатеринослав, и без того постоянно строящийся, буквально кипел. Набережная, разбитая обстрелом с паро-драккаров, ремонтировалась с размахом - земляные склоны обкладывали камнем, а башни для береговых паро-пушек надстраивались. Но и в практически незатронутом набегом центре строительство шло во всю - будто после налета, и последовавшего за ним шествия мертвецов через весь город, жители разом спохватились и принялись превращать дома и конторы в настоящие крепости. Кирпичные заводы работали денно и нощно, но на всех кирпича все равно не хватало, и отчаявшиеся заказчики даже снизошли до заводика в отцовском имении, которое еще недавно обходили десятой дорогой. И каково же было их удивление, когда бледный, но решительный улравляющий, Свенельд Карлович Штольц, заломил совершенно несусветную цену. Покупатели сперва смеялись, потом ругались, а недавно настороженно притихли, когда подводы из отцовского имения потянулись к губернаторскому дворцу.